Бернард Корнуэлл 
Ватерлоо Шарпа

Приключения Ричарда Шарпа – 20

: Олег-FIXX
Аннотация

Ричард Шарп и битва при Ватерлоо, 1815 г.
"Сто дней". Шарп, Люсиль и их сын Патрик вынуждены бежать из Франции. Полковник Шарп участвует в битве при Ватерлоо в роли офицера штаба принца Оранского Вильгельма. Он вынужден подстрелить принца, чтобы прекратить его некомпетентное командование. В самый нужный момент он оказывается во главе своего полка и ведет его в атаку на "старую гвардию". Веллингтон на поле боя назначает Шарпа командиром полка. 
Шарп "продает" неверную жену лорду Джону Розендейлу. Полковника Розендейла убивают мародеры. Он так и не узнает, что Джейн ждет от него ребенка.

Бернард КОРНУЭЛЛ
ВАТЕРЛОО ШАРПА
Приключения королевского стрелка Шарпа — 20

Глава 1

Общая схема кампании "100 дней" в 1815 г.

Первая фаза сражения при Ватерлоо

Вторая фаза сражения при Ватерлоо

Это случилось на рассвете на северной границе Франции, хотя граница эта была обозначена лишь узким ручейком, протекавшим между низкорослых ивовых деревьев. Через ручей была проложена дорога из булыжников. Дорога вела из Франции в голландскую провинцию Бельгии, но на ней не было, ни пограничного поста, ни указателя, который бы говорил, что здесь закончилась Французская Империя и началось Королевство Нидерландов. Здесь был только полувысохший ручеек, от которого поднимался бледный туман, струившийся по полям пшеницы, ржи и ячменя.
Взошедшее солнце было похоже на красный мяч, подвешенный в бледном тумане. На западе небо все еще оставалось темным. Через реку перелетела сова и, сев на ветку бука, издала последний крик, затерявшийся в громком птичьем хоре, предвещавшем теплый летний день в этой богатой и спокойной сельской местности. Безоблачное небо обещало отличный день для сенокоса или же не менее отличный день для прогулок влюбленных по рощам и отдыху на зеленых берегах ручья. Это был прекрасный летний рассвет на северной границе Франции, и пока еще Европа жила в мире.
Затем на дороге прогрохотали сотни подков, разбрызгивая воду. Луди в мундирах и с саблями в руках перешли границу Франции. Эти люди были драгунами, одетыми в медные кивера, обтянутые тусклой тканью, чтобы солнце не отражалось от сверкающего металла и не выдало их местоположения. У всадников были короткоствольные мушкеты, пока хранимые в седельных кобурах.
Драгуны были авангардом армии. Сто двадцать пять тысяч человек шли на север по всем дорогам и тропам к Шарлеруа. Это было вторжение: через неохраняемую границу текли фургоны, кареты, медицинские повозки, триста сорок четыре пушки, тридцать тысяч лошадей, жены солдат и просто шлюхи, мобильные кузницы и понтонные мосты, знамена, копья, мушкеты, сабли и все надежды Франции сейчас переходили границу. Это была Северная Армия Наполеона, направляющаяся туда, где ее ждали голландские, британские и прусские войска.
Французские драгуны перешли границу с обнаженными саблями в руках, но оружие предназначалось не более чем для придания этому моменту торжественности и драматичности, ибо рядом не было ни одного голландского таможенного офицера, который воспрепятствовал бы вторжению. Был только туман и пустые дороги, и отдаленные петушиные крики. Несколько собак облаяли всадников, без сопротивления занявших первые голландские деревни. Драгуны стучали эфесами своих сабель в двери и закрытые ставни и требовали сведений о том, расквартированы ли здесь какие-нибудь британские или голландские войска.
— Они все на севере. Они здесь даже почти не показывались! — отвечали селяне по-французски. Вообще-то они считали себя французскими гражданами, поэтому приветствовали драгун и подносили им вино и еду. Для этих «голландцев» французское вторжение было освобождением, и даже погода соответствовала их настроению: солнце взошло над безоблачным небом и прогнало туман.
По главной дороге, ведущей к Шарлеруа и Брюсселю драгуны, клацая по мостовой, шли очень бодро и весело, будто это была и не война вовсе, а упражнение по выездке в Провансе. Лейтенант драгун настолько расслабился от отсутствия опасности, что начал рассказывать сержанту о том, как новая наука френология может определять качества человека по форме черепа. Лейтенант высказывал мнение, что все продвижения в чине в армии должны основываться на скрупулезном измерении черепов.
— Мы сможем измерить храбрость и решимость, здравый смысл и честность, и все, что нам для этого требуется, это циркуль и портновская мерная лента!
Сержант не ответил. Они с офицером ехали впереди эскадрона и были чутким кончиком пальца наступающей французской армии. По правде говоря, сержант даже и не слушал слова лейтенанта, он отчасти предвкушал встречу с бельгийскими девушками, а частично беспокоился насчет того, когда же их безудержное продвижение вперед натолкнется на вражеские пикеты. Понятно же, что британские и прусские войска не убежали.
Лейтенант немного обиделся на отсутствие интереса к френологии со стороны сержанта, хотя низко посаженные, с густыми бровями глаза последнего с научной точки зрения свидетельствовали, что он не расположен воспринимать новые идеи. Тем не менее, лейтенант не оставлял попыток просветить старого служаку.
— Проводилось обучение криминалистов в Париже, сержант, и была выявлена примечательная взаимосвязь между…
Примечательная взаимосвязь так и осталось тайной потому, что из-за живой ограды в тридцати ярдах впереди раздались два мушкетных выстрела, и лошадь лейтенанта упала, пораженная в грудь, и заржала от боли. На ее губах вспенилась кровь, и она дико забила копытами. Лейтенант, выпавший из седла, получил копытом по пояснице. Он закричал даже громче лошади, которая билась в агонии, перекрыв дорогу. Остолбеневшие драгуны услышали скрежет шомполов, прочищающих мушкетные стволы. Сержант обернулся к своим солдатам.
— Да пристрелите же эту чертову лошадь!
Из-за ограды раздалось еще несколько выстрелов. Сидящие в засаде неплохо все рассчитали. Они подпустили французов очень близко, прежде чем открыли огонь. Драгуны убрали в ножны сабли и достали из кобур мушкеты, но целиться с лошадей было весьма тяжело, да еще и короткоствольные карабины были весьма неточным оружием. Лошадь лейтенанта все еще била копытами по дороге. Сержант закричал своим людям, чтобы те атаковали. Позади зазвучала труба, призывая на помощь другие войска. Кто-то выстрелил в лошадь лейтенанта, свесившись с седла и приставив дуло прямо к уху животного. Рухнула еще одна лошадь с перебитой мушкетной пулей ногой. Сам драгун валялся в канаве, его кивер отлетел в заросли крапивы. Лошади обходили раненого лейтенанта, швыряя в него грязь и мелкие камешки. Сверкнула длинная сабля сержанта.
Раздались еще выстрелы, но на этот раз клубы дыма вдоль живой изгороди были более редкими.
— Они отступают, сэр! — прокричал сержант офицеру, оставшемуся позади, затем, не ожидая приказов, пришпорил лошадь. — Вперед!
Французские драгуны перескочили через живую изгородь. Они никого не видели, но знали, что противник где-то поблизости. Сержант, предположив, что враг скрывается в пшеничном поле, повернул лошадь с тропинки, перепрыгнул через канаву и углубился в пшеницу. Он увидел какое-то движение на дальней стороне поля, вблизи рощицы. Это были люди, бегущие к деревьям. Люди были одеты в темно-голубые мундиры и носили черные кивера с серебряными полосами. Прусская пехота.
— Вот они! — указал сержант саблей в сторону врага. — За ними!
За сержантом последовали тридцать драгун. Они убрали мушкеты в кобуры и снова достали длинные сабли. С опушки раздался залп прусских мушкетов, но расстояние было слишком велико, и упала лишь одна французская лошадь. Остальные драгуны продолжали скакать. Вражеский пикет, сидевший в засаде, скрылся в лесу, но некоторые из солдат остались прикрывать отход остальных, и драгуны нагнали их. Сержант обогнал одного бегущего и с силой рубанул назад саблей.
Прусский пехотинец схватился руками за разрубленное лицо, пытаясь вернуть глаза на место. Другой, настигнутый сразу двумя драгунами, захлебывался кровью.
— Вперед! — Сержант саблей указал на пехоту между деревьями. Он увидел людей, убегающих в подлесок и почувствовал радостное возбуждение кавалериста, который может беспощадно резать беспомощного врага, но не заметил, ни орудийную батарею, скрытую в тени деревьев, ни прусского офицера, прокричавшего: «Огонь!»
Сержант отдал было своим людям приказ отступать, но его вместе с лошадью уже смело потоком картечи. И люди и лошади погибли мгновенно. Позади сержанта драгуны рассыпались влево и вправо, но три лошади и четыре человека были убиты. Два француза и два пруссака, начавших отходить слишком поздно.
Прусский артиллерийский офицер увидел других драгун, угрожающих его флангу. Он оглянулся на дорогу, на которой появились еще французы и понял, что не пройдет много времени до того, как прибудут французские восьмифунтовые орудия.
— Сматываем удочки!
Прусские пушки покатились на север, их осталась прикрывать гусары в черных мундирах, носивших на киверах кокарды с изображением черепа и скрещенных костей. Французские драгуны не сразу погнались за ними: сначала они направились в рощу, где в прусском биваке еще горели костры. Тарелку с сосисками швырнули на землю возле костра.
— Вкус как у немецкого дерьма, — солдат выплюнул мясо в костер.
В пшеничном поле хромала раненая лошадь, стараясь догнать остальных лошадей. В лесу двоих прусских пленников лишили оружия, денег, еды и выпивки. Остальные пруссаки ушли на север. Французы наблюдали за их отступлением с северной опушки рощи. Испарились последние клочки тумана. Колеса отступающих прусских орудий оставляли на полях глубокие колеи.
В десяти милях к югу, еще во Франции, на дороге стояла тяжелая карета Императора. Офицеры штаба доложили Его Величеству, что голландская граница успешно пересечена. Также доложили о незначительном сопротивлении, которое было быстро преодолено.
Император выслушал новости и задвинул занавеску окна кареты, оставшись в полумраке. Прошло всего сто семь дней с тех пор как он отплыл вместе с тысячей человек с изгнания на острове Эльба и высадился на пустынном побережье, на юге Франции. Всего восемьдесят восемь дней назад он въехал в Париж и еще несколько дней мир наблюдал, как Император создает армию. Двести тысяч ветеранов встали под Орлов, офицеров на половинном жалованье восстановили в их батальонах, французские арсеналы были вновь полны. Теперь эта армия шла смести британцев и их наймитов, пруссаков. И вот, в этот летний рассвет Император атаковал.
Кучер взмахнул плетью, императорская карета поехала вперед. Битва за Европу началась.

Глава 2

Через час после того как французского драгунского сержанта вместе с лошадью разорвало на куски картечью, в летний день въехал еще один всадник.
Этот человек находился в Брюсселе, в сорока милях к северу от вторгнувшегося в Бельгию Императора. Это был высокий симпатичный офицер в пышном пурпурно-голубом мундире Британской лейб-гвардии. Он скакал на высокой черной лошади, великолепно ухоженной и очень дорогой. На всаднике красовался позолоченный греческий шлем с плюмажем из черной и красной шерсти, увенчанный белым пером. Его бриджи из выбеленной оленьей кожи все еще были влажными, ведь чтобы добиться плотного облегания бедер бриджи смачивали и они, высыхая, утягивались. Его прямая тяжелая сабля висела в позолоченных ножнах рядом с седлом, покрытым голубой тканью с вышитым на ней королевским вензелем. Черные сапоги офицера доходили почти до колен, шпоры поблескивали позолотой, офицерский ранец сверкал золотым шитьем, короткий пурпурный мундир был перепоясан позолоченным поясом, а высокий воротничок отделан кружевами. Седло было сделано из шкуры ягненка, а металлические детали упряжи из чистого серебра. И все же во всем этом великолепии привлекало внимание именно лицо британского офицера.
Это был весьма привлекательный молодой человек, и этим ярким утром он выглядел еще более привлекательным из-за выражения счастья на его лице. Любой доярке или уборщику на рю-Рояль было ясно, что этот британский офицер радуется жизни, радуется тому, что он в Бельгии, и что он уверен, что каждый в Брюсселе также как он сам наслаждается жизнью. Было еще рано, но внутренний двор дома уже был заполнен торговцами и телегами, доставившими кресла, музыкальные инструменты, еду и вино. Один лакей в ливрее принял его лошадь, а другой помог снять шлем и отцепить тяжелую саблю. Офицер пригладил рукой длинные золотые волосы и взбежал в дом по ступенькам лестницы.
Он не стал ждать, пока швейцары откроют дверь, прошел в холл и затем в огромную бальную залу, где работали множество художников и декораторов, заканчивая свою ночную работу по превращению бальной залы в нечто волшебное, задрапированное шелком. Сверкающие золотом, алые и черные ленты свисали с потолка, а шикарные обои прикрывали еще влажные замазанные штукатуркой места. Огромные люстры спустили на пол, где слуги вставляли новые свечи в серебряные и хрустальные подсвечники. Еще больше рабочих оплетали виноградными лозами заново окрашенные колонны, а пожилая женщина рассыпала на пол мел, чтобы обувь танцующих не скользила по натертому паркету.
Наш офицер, удовлетворенный этими приготовлениями, прошел через комнату.
— Бристоу! Бристоу! — его высокие сапоги оставляли на посыпанном мелом полу широкие следы. — Бристоу, разбойник! Где ты?
Седой мужчина в черном плаще выглядевший раздраженным, как и любой чиновник, ответственный за что-то, в данном случае, за подготовку зала, вышел из столовой на этот властный зов. Его раздраженное выражение лица тут же сменилось довольной улыбкой, едва он узнал молодого офицера. Он низко поклонился.
— Мой господин!
— Добрый день, Бристоу! Как приятно вас видеть.
— Еще более приятно увидеть здесь вашу светлость. Я не знал, что ваша светлость в Брюсселе.
— Я прибыл только вчера ночью. — Кавалериста звали Лорд Джон Розендейл. Он оглядел шикарную обстановку в столовой, в которой уже стояли длинные столы, накрытые белоснежными скатертями и сервированы серебряной посудой и прекрасными китайскими вазами. — Мне не спалось, — объяснил он свое столь раннее появление. — Сколько народу вы ждете?
— Мы уже разослали четыреста сорок приглашений, милорд.
— Четыреста сорок два, — улыбнулся лорд Розендейл, и жестом фокусника достал письмо. — Два приглашения, если вы будете так любезны.
Бристоу взял письмо, распечатал и прочитал. Письмо было от личного секретаря Ее милости герцогини Ричмондской, в котором она любезно соглашалась предоставить Лорду Розендейлу приглашение на бал. Одно приглашение, говорило письмо, и Бристоу вежливо указал на это место.
— Здесь говорится — одно приглашение, милорд.
— Два, Бристоу. Два, два, два. Не притворяйся, что не умеешь читать. Я настаиваю на двух. Должно быть два приглашения! Или вы хотите, чтобы сорвал раздражение на ваших прекрасно сервированных столах?
Бристоу улыбнулся.
— Уверен, что мы можем предоставить вам два приглашения, милорд. — Бристоу был дворецким герцога Ричмондского, чья жена и устраивала бал в этом огромном доме. И попасть сюда было довольно трудно. Весь лондонский высший свет собрался этим летом в Брюсселе, здесь были и армейские офицеры, которые бы обиделись, если бы их не пригласили, и местная аристократия. Герцогиня заявила, что на бал будут допущены только те, кто имеет приглашение, но все равно Бристоу полагал, что безбилетных желающих попасть на бал будет не меньше, а то и больше, чем тех, у кого приглашения были. Лишь позавчера герцогиня запретила выдавать приглашения, но вот сама выдала его лорду Джону Розендейлу, чья матушка была близким другом герцогини Ричмондской.
— Ее милость уже завтракает. Вы хотите присоединиться к ней? — спросил Бристоу лорда Джона.
Лорд Джон прошел за дворецким в комнату, где в маленькой, ярко освещенной, беседке герцогиня пощипывала тост.
— Я никогда не сплю перед балом, — приветствовала она лорда Джона, подмигнув ему. — А вы что здесь делаете?
Лорд Джон поцеловал руку герцогини. На ней был халат из китайского шелка, а волосы собраны в чепец. Она была весьма вспыльчивой женщиной с очень привлекательной внешностью.
— Я приехал, чтобы получить приглашения на ваш бал, — шутливо ответил лорд Джон. — Ведь вы даете его в честь моего прибытия в Брюссель?
— А что вы делаете в Брюсселе? — герцогиня проигнорировала шутку лорда Джона.
— Я задержался тут, — объяснил лорд Джон, — я прибыл вчера вечером. Должен был быть раньше, но одна из наших лошадей сломала подкову, и прошло четыре часа, прежде чем мы нашли кузнеца. Но я все равно не мог заснуть. Был слишком возбужден, — он счастливо улыбнулся, приглашая герцогиню разделить его радость.
— Вы присоединились к армии?
— Конечно. — Лорд Джон оправил мундир в доказательство своих слов. — Гарри Пэджет просил за меня, я просил разрешения у принца-регента, и он в конце-концов согласился. — Лорд Джон хоть и числился кавалерийским офицером, никогда не был приглашен в армию. Он являлся помощником принца-регента, который категорически не хотел его лишиться, но Генри Пэджет, граф Оксбриджский, который был близким другом принца и к тому же командовал британской кавалерией, упросил принца дать Джону Розеднейлу шанс. Лорд Джон, смеясь, подошел к буфету, налил себе кофе и сделал бутерброд с ветчиной. — Принц чертовски ревнив, он считает, что сам должен быть здесь и побить Наполеона. Кстати, говоря о Наполеоне, есть о нем какие-нибудь новости?
— Артур не ожидает от него ничего до июля. Мы считаем, что он уже покинул Париж, но никто не уверен в этом абсолютно. — (Артур был герцогом Веллигнтонским). — Я спросила Артура, безопасно ли проводить сегодня бал, и он заверил меня, что да. Он сам устраивает здесь бал на следующей неделе.
— Должен сказать, что война — это суровое испытание, — улыбнулся Лорд Джон герцогине, стоя возле буфета.
Герцогиня пождала плечами, не одобряя его легкомысленное настроение, и бросила на элегантного молодого человека подозрительный взгляд.
— А вы прибыли один?
Лорд Джон снова улыбнулся, возвращаясь к столу.
— Бристоу был так добр, что изыскал для меня два приглашения.
— Я догадываюсь, что это женщина?
Лорд Джон помедлил и кивнул.
— Разумеется, это Джейн.
— Черт тебя возьми, Джонни.
Герцогиня выругалась очень тихо, но ее слова одернули лорда Джона. Он слишком боялся эту пожилую женщину, чтобы позволить себе протестовать.
Герцогиня хотела написать матери лорда Джона письмо и сказать ей, что ее глупый мальчик притащил в Брюссель свою любовницу. Она прокляла самого Гарри Пэджета, который закрутил шашни с женой младшего брата Веллингтона. Такая демонстрация адюльтера была модным спортом среди кавалеристов, но она могла превратиться в кровавый спорт и герцогиня боялась за жизнь лорда Джона. Ее обижало, что такой обаятельный молодой человек, как лорд Джон так глупо рисуется.
— Если бы это было в Лондоне, Джонни, я бы позволила ей прийти на бал, но в Брюсселе это затруднительно. Не могу сказать за других, но мне эту девушку не представляй, Джон, я не хочу ее видеть! Ты меня понимаешь?
— Джейн очаровательна, — лорд Джон попытался защитить свою любовь от такого пренебрежительного отношения.
— Мне плевать, даже если она прекрасна как Титания и очаровательна как Корделия… Все равно она жена другого человека. Тебя не беспокоит ее муж?
— Беспокоил бы, если бы был здесь, но ведь его тут нет. В конце войны он нашел себе какую-то француженку и теперь живет с ней, и насколько я знаю, он все еще во Франции, — лорд Джон издал смешок. — Возможно этот бедняга уже в плену у Наполеона.
— Вы полагаете, что он во Франции? — голос герцогини выглядел ошеломленным.
— Ну, точно не в армии, я смотрел списки.
— О, мой дорогой Джонни, — герцогиня поставила чашку кофе и бросила на своего друга сочувственный взгляд. — А ты догадался проверить списки голландской армии?
Лорд Джон Розендейл ничего не ответил, уставившись на герцогиню.
— Подполковник Ричард Шарп в штабе Стройного Билли, Джонни.
Розендейл побледнел. На мгновение показалось, что он ничего не сможет ответить, но затем нашел в себе силы.
— Он с принцем Оранским? Здесь?
— Не в Брюсселе, но очень близко. Стройный Билли захотел кого-нибудь из британских офицеров к себе в штаб потому, что командует британскими войсками…
Розендейл сглотнул.
— И он получил Шарпа?
— Да, получил.
— О, Боже, — лицо Розендейла стало белее бумаги. — А Шарп сегодня придет на бал? — в панике спросил он.
— Я точно не приглашала его, но отправила Стройному Билли несколько приглашений, так что кто знает, кого он захочет привести сюда? — герцогиня заметила страх на лице молодого человека. — Возможно, будет лучше, если ты отправишься домой, Джонни.
— Я не могу. — Для лорда Джона трусливо сбежать было страшнее, чем остаться. Он не только наставил Ричарду Шарпу рога, но еще и украл его состояние, и вот теперь узнал, что его соперник не потерялся во Франции, а жив и поблизости от Брюсселя.
— Бедный Джонни, — насмешливо сказала герцогиня. — Все же приходи сегодня на бал. Полковник Шарп не осмелится убить тебя здесь, потому что я не позволю. Но если это случится, тебе придется оставить Джейн и найти себе кого-нибудь другого. Как насчет девушки Хантли? У нее приличное приданое и она не такая уж уродина. — Герцогиня упомянула еще с полдюжины девушек, всех достаточно знатного происхождения, но лорд Джон не слушал. Он думал о черноволосом солдате со шрамом на лице, которому наставил рога и лишил состояния, о солдате, поклявшемся убить лорда.

* * *

В сорока милях к югу окровавленный драгунский лейтенант, которого лягнула лошадь, валялся в зарослях крапивы возле канавы. Он умер до того как врач смог до него добраться. Вестовой лейтенанта обшарил его и завладел всем его имуществом. Он забрал монеты, снял с шеи медальон, стащил сапоги и выбросил книгу по френологии. Французские пехотинцы разделали лошадь лейтенанта байонетами и теперь шли по Бельгии с кусками мяса, завернутыми в пояса. Час спустя мимо лейтенанта проехала карета Императора, потревожив мух, облепивших тело лейтенанта и откладывающих яйца в окровавленный рот и ноздри.
Кампания продолжалась уже четыре часа.
Прусские пушки отошли на север от Шарлеруа. Артиллерийский офицер думал, почему никому не пришло в голову взорвать мост через реку Шамбр в центре города, но потом вспомнил, что рядом полно бродов, которые делают уничтожение прекрасного моста бесполезной тратой пороха. Пушки ушли, в северной части города прусская кавалерия усилила бригаду пехоты, которая сейчас стаскивала с окрестных домов мебель, из которой на краю моста сооружали баррикаду. Горожане благоразумно оставались в домах и позакрывали ставни. Многие из них достали из укромных мест припрятанные французские флаги. Бельгия была частью Франции всего год назад, и многие люди в этой части провинции возмущались тем, что они теперь стали частью Нидерландов.
Французы приближались к Шарлеруа по всем южным дорогам. Драгуны в зеленых мундирах добрались до города первыми, следуя за кирасирами и уланами. Никто не пытался пройти через забаррикадированный мост. Уланы, многие из которых были бельгийцами, поскакали на восток в поисках брода. На северном берегу за уланами тенью следовали прусские гусары в черных мундирах. Гусары обнаружили группу французских инженеров, наводящих переправу через реку. Шестеро инженеров подплыли к северному берегу и уже привязывали веревку к огромному вязу. Гусары обнажили свои сабли и загнали безоружных людей обратно в реку, но французская артиллерия уже показалась на южном берегу и начала обстреливать их. Ядра падали в нескольких ярдах по ходу гусар, одно ударилось в дерево, разорвав его в куски.
Капитан гусар отозвал своих людей назад. Он увидел, как на северный берег перебираются красные мундиры — доказательство того, что уланы отыскали брод. Пруссаки отправились обратно в Шарлеруа, где слышалась вялая перестрелка мушкетов через реку. Французские драгуны расположились в домах на южном берегу, а прусская пехота стояла шеренгой перед баррикадой. Капитан гусар доложил командиру бригады пехотинцев, что к городу французы уже подходят с фланга и надо срочно уводить пехоту на север. Последний залп французов отколол еще несколько щепок от баррикады, и наступила тишина. Пруссаки, оставив батальон пехоты в северной половине Шарлеруа, дождались пока французская пехота дошла до города и стала гарнизоном в домах в его южной части. Французы выбивали прикладами стекла вместе со ставнями, создавая себе амбразуры для стрельбы.
В полумиле к югу от моста французские офицеры штаба обшаривали почту в Шарлеруа в поисках писем, написанных офицерами противника, которые бы могли дать ниточки к планам британцев и пруссаков. Эти ниточки добавятся к уже добытым сведениям разведки: те стали потоком поступать в штаб Наполеона от бельгийцев, отчаянно желавших снова стать частью французской империи. С верхних этажей домов свисали яркие французские триколоры, подтверждая настроения жителей Шарлеруа.
Французский драгунский генерал отыскал пехотного полковника в таверне близ реки и гневно потребовал объяснить, почему до сих пор не захвачена баррикада через мост. Полковник объяснил, что он не получал приказов. Генерал выругался как рядовой, которым он когда-то и был и заявил, что французскому офицеру не требуется приказа, когда враг находится в пределах видимости.
— Атакуй прямо сейчас, дурак, если не хочешь, чтобы тебя вышвырнули из армии.
Полковник, уже немало повоевавший, списал грубые слова генерала на обычное волнение и попытался успокоить пожилого человека, тихо объяснив ему, что лучше будет дождаться артиллерию и только тогда начать атаку на забаррикадировавшихся прусских пехотинцев.
— Пара орудийных залпов сметет их, — объяснял полковник, — и нет никакой необходимости терять своих людей. Я полагаю, это вполне благоразумно? — полковник как-то покровительственно улыбнулся генералу. — Чашку кофе, генерал?
— Пошел ты со своим кофе. — Генерал схватил полковника за мундир и подтащил к себе так близко, что полковник почувствовал запах чеснока и бренди в его дыхании. — Я атакую мост прямо сейчас, — сказал генерал, — и если я возьму его, я вернусь обратно, оторву твои яйца и поставлю командовать полком настоящего командира.
Он отпустил полковника и вышел из таверны на улицу. Над головой просвистела прусская мушкетная пуля и ударилась в висевший на стене плакат, приглашающий всех на фестиваль в день святых Петра и Павла. Кто нарисовал известью на плакате: «Vive I’Empereur!» 
— Эй ты! — Крикнул генерал какому-то пехотному лейтенанту, прячущемуся в переулке от огня пруссаков. — Собери своих людей и иди за мной. Горнист, труби сбор! — Генерал кивком голову отдал приказ своему ординарцу, чтобы тот привел лошадь и, игнорируя мушкетный огонь, забрался в седло и обнажил саблю. — Французы! — закричал он всем, кто мог его слышать. — Примкнуть штыки, обнажить клинки!
Генерал знал, что город надо взять, и этот момент настал. Он лично поведет атаку разношерстных войск против прусских пехотинцев, стоящих шеренгой за грубой баррикадой. Ему показалось, что на краю кучи сваленной мебели есть более низкое место, которое лошадь вполне может перепрыгнуть. Он пришпорил свою лошадь и из-под подков забрызгали искры.
Генерал знал, что он, скорее всего, погибнет, ибо для пехотинца нет ничего приятнее, чем убить кавалериста, а он ведь возглавит атаку, но генерал был солдатом и знал, что для солдата самый главный враг — это его собственный страх смерти. Победи этот страх, и победа придет сама собой, а победа принесет славу и почет, медали и деньги и, что лучше всего, что более ценно всех материальных благ — это одобрительная улыбка Императора, который похлопает генерала по плечу как верного пса, и мысль об этом заставила генерала пришпорить лошадь и поднять выше саблю.
— В атаку!
За ним, воодушевленные его примером, к мосту бросились спешившиеся драгуны и матерящиеся пехотинцы. Генерал ворвался на мост.
Прусская пехота подняла мушкеты над баррикадой.
Генерал заметил солнечные блики на медных деталях оружия.
— Убить ублюдков! Убить их! — кричал он, убеждая себя, что не боится. Внезапно баррикада окуталась дымом, сквозь который пробилось пламя и длинный седой ус генерала срезало пулей, пуля пошла дальше и оторвала мочку уха, но это были единственный урон, нанесенный залпом прусских пехотинцев: генерал всегда был удачливым человеком. Он вонзил в бока лошади шпоры, и она неуклюже прыгнула через нагромождение кресел и диванов на правом краю баррикады. Лошадь перескочила через пахнущий тухлыми яйцами дым, генерал увидел байонет, направленный в живот своей лошади, отбил его саблей в сторону и лошадь безопасно приземлилась позади и баррикады и шеренгой пехотинцев. Прусские гусары, ждавшие в пятидесяти ярдах от моста, чтобы у них было пространство для атаки на любого, кто пройдет сквозь строй пехотинцев, ринулись вперед, но генерал не обратил на них внимания. Он повернул лошадь назад и пошел прямо на испуганных пехотинцев.
— Ублюдки! — Генерал убил прусского солдата, полоснув саблей по шее прямо над жестким черным воротником. Остальные пехотинцы побежали. На мосту их было совсем не много и они не надеялись сдержать французское наступление. Над баррикадой полыхнуло пламя уже с французской стороны, и генерал закричал своим людям не стрелять, а разбирать чертову баррикаду.
Прусская пехота бежала к северу. Кавалерия, видя, что французы захватили мост с издевательской легкостью, направилась вслед за пехотинцами. Французский генерал, зная, что уже заработал одобрительное похлопывание по плечу от Императора, смеялся им вслед.
— Эй, вы, трусливые ублюдки! Педики! Комнатные собачки! Вернитесь и сражайтесь, ничтожества! — Затем он сплюнул и убрал саблю в ножны. Кровь из раненого уха заливала левый эполет.
Французские пехотинцы начали разбирать баррикаду. Единственный убитый пруссак, уже освобожденный от денег и еды, валялся возле моста. Драгунский сержант оттащил тело в сторону и по мосту проследовали еще несколько кавалеристов. Какую-то женщину, тоже переходившую через мост, скачущие драгуны чуть было не снесли. У нее в руках был букет увядших фиалок.
— Он идет? — спросила она.
Не стоило уточнять, кого она имела ввиду, ее возбужденное лицо говорило само за себя.
Окровавленный генерал улыбнулся.
— Да, он идет.
— Это для вас, — протянула она генералу цветы. Фиалки были символом бонапартистов все время изгнания Наполеона, и эти цветы, распускающиеся весной, долженствовали символизировать и расцвет Императора.
Генерал наклонился и взял маленький букетик. Он просунул хрупкие стебли в петлицу своего мундира, снова наклонился и поцеловал женщину. Как и она, генерал молился за то, чтобы фиалки вернулись, теперь это произошло, и в этот раз они расцветут пышнее, чем когда-либо ранее. Франция наступала, Шарлеруа пал и теперь между Императором и Брюсселем не осталось рек. Генерал, наслаждаясь победой, повернул лошадь обратно, чтобы найти пехотного полковника, не поддержавшего атаку и тем самым закончившего свою военную карьеру. Франции не нужно благоразумие, Франции нужна отвага и победа, и этот маленький черноволосый человек, который знает как добывать эти победы, яркие словно солнце и пахнущие фиалками.
Vive I’Empereur .

Глава 3

С запада к Шарлеруа приближался одинокий всадник. Он ехал по северному берегу Шамбра, подгоняемый к городу треском мушкетных выстрелов, которые часом ранее слышались мушкетных выстрелов, которые довольно громко, но теперь замолкли.
Человек ехал на крупной лошади. Ему не нравились лошади, и наездником он был неважным.
Это был высокий мужчина с обветренным лицом, на котором вражеская сабля оставила шрам. Шрам придавал его лицу какое-то саркастическое выражение, кроме тех случаев, когда он улыбался. У него были черные с проседью волосы. Позади лошади послушно бежал пес. Пес соответствовал человеку — такой же крупный, свирепый и всклокоченный.
На всаднике были надеты французские кавалерийские сапоги, все в заплатах, но все еще гибкие и плотно облегающие голени. В сапоги были заправлены также кавалерийские штаны, с уже лоснящимися от седла кожаными нашлепками на бедрах. Красные лампасы давно выцвели. Над брюками виднелась выгоревшая зеленая куртка, отделанная черными полосами. Зеленая куртка являлась мундиром британского 95-го полка стрелков, хотя она была столь заношена и покрыта заплатками, что больше могла бы подходить уличному попрошайке. Мужчина носил коричневую шляпу, которая не могла быть частью униформы британской или же французской армии, а была куплена в нормандском городке Кан. Однако на шляпе красовалась пурпурно-золотая с черным кокарда армии Нидерландов.
Из седельной кобуры торчала винтовка Бейкера британского производства. За пояс был заткнут длинноствольный немецкий пистолет, а на левом бедре висели ножны, в которых находился тяжелый кавалерийский палаш. Человек был просто пародией на солдата: оборванный, в разношерстном мундире, да и на лошади он сидел не более грациозно, чем мешок муки.
Мужчину звали Шарп, Ричард Шарп, и он был британским солдатом. Он родился в трущобах, от шлюхи, и спасся от виселицы только благодаря тому, что взял шиллинг короля и завербовался рядовым в 33-й пехотный полк. Он пробился в сержанты и позже, благодаря самоубийственной храбрости, стал один из немногих рядовых, пробившихся в офицеры. Он вступил в ряды 95-го стрелкового полка и позднее командовал пехотинцами личных волонтеров Принца Уэльского. Он сражался во Фландрии, в Индии, в Португалии, в Испании и Франции. Он был солдатом практически всю жизнь, но, в конце концов, стал фермером в Нормандии, оставшись на земле своих врагов благодаря женщине, которую встретил в хаосе конца войны. Теперь, в хаосе начала войны из-за возвращения Наполеона из изгнания во Францию и из-за начала новых боев в Европе, Шарп стал подполковником 5-го Бельгийского батальона легких драгун в полку, которого никогда не видел, не имел желания видеть и не знал даже как его там встретят. Это назначение было всего лишь способом придать Ричарду Шарпу какой-нибудь статус при штабе Принца Оранского, но Шарп по-прежнему считал себя стрелком.
Рассветное солнце, освещая долину Шамбра, слепило Шарпа и он пониже надвинул шляпу на глаза. Земля, по которой он ехал, была болотистой, и ему приходилось выписывать зигзаги в поисках твердого грунта. Он постоянно поглядывал на север, опасаясь, как бы какие-нибудь вражеские войска не перехватили его. Хотя и не верил, что услышанную им пальбу устроили именно французы. Никто не ожидал начала наступления до июля, и уж точно никто их не ожидал в этой части Бельгии, поэтому Шарп предположил, что это прусская пехота практикуется в стрельбе из мушкетов, но долгая военная служба приучила Шарпа реагировать на такого рода звуки.
Лошадь вспугнула какую-то птицу, та резко вспорхнула, а по полю в панике помчались десятки кроликов. Собака Шарпа, предвкушая завтрак, помчалась в погоню.
— Носатый, ты, ублюдок! К ноге! — Он дал собаке такую кличку из-за герцога Веллингтона, которого так прозвали солдаты. Носатый двадцать лет командовал Шарпом, и теперь тот сам хотел отдавать ему приказы.
Носатый неохотно вернулся к Шарпу, затем увидел что-то за рекой и предостерегающе гавкнул. Шарп заметил всадников. Сначала он подумал, что это пруссаки, но затем узнал форму шлемов. Французы. Сердце забилось быстрее. После Тулузы он думал, что его война закончена, ведь Императора сослали на остров Эльба, но теперь, четырнадцать месяцев спустя, он снова увидел старого врага.
Он пустил лошадь в галоп. Значит, французы вторглись в Бельгию. Может быть, это всего лишь разведывательный отряд. Французы также заметили Шарпа и поскакали к самому берегу, но пересечь глубокую реку никто не пытался. Двое французских всадников вытащили свои карабины и прицелились в Шарпа, но их офицер скомандовал им не открывать огня. Стрелок был слишком далеко для гладкоствольного с коротким дулом оружия, чтобы можно было надеяться попасть.
Шарп отъехал от берега, направив лошадь в сторону поля ржи, выросшей чуть ли не с человеческий рост. Тропинка через поле вела вверх, а затем, выбирая путь между спутанных корней деревьев, которые были весьма опасны для лошади, Шарп вышел на дорогу, где от французских драгун его скрывали деревья. Из седельной сумки он вынул смятую и испачканную карту, бережно развернул ее, достал огрызок карандаша и отметил крестиком место, где заметил вражескую кавалерию. Позиция была достаточно приблизительна, Шарп не знал как далеко от Шарлеруа он находился.
Он сложил и убрал карту, достал флягу, отхлебнул холодного чаю и снял шляпу, оставившую след на немытых волосах. Он протер лицо, зевнул, и снова надел шляпу. Шарп поцокал языком, заставляя лошадь подойти к краю насыпи, с которого открывался хороший вид на холмы. В центре ландшафта, на дороге, поднималась пыль, но даже с помощью своей старой поцарапанной подзорной трубы Шарп не мог разглядеть ни кто поднял эту пыль, ни даже в каком направлении проскакал этот некто.
Объяснение этой пыли могло быть вполне невинным: стадо коров, гонимых на рынок, учения пруссаков и даже рабочие, направляющиеся в горы за мелом или кремнями, но недавний мушкетный огонь и присутствие поблизости французов наводили на более зловещие мысли.
Вторжение? Очень много времени из Франции не поступало никаких новостей из-за полного запрета Наполеона на зарубежные сношения, но молчание не свидетельствовало о немедленном вторжении, скорее служило целью скрыть точное место сосредоточения французских войск. Лучшие силы разведки войск союзников настаивали, что французы не будут готовы к вторжению до июля, и что их удар будет направлен на Монс, а не на Шарлеруа. По дороге через Монс до Брюсселя было ближе, а если падет Брюссель, Император сбросит британцев в северное море, а пруссаков — за Рейн. Для французов Брюссель означал победу.
Шарп спустился с дороги в долину и поехал между двумя пастбищами. Он повернул вправо, не желая выдавать свое присутствие клубами пыли. От быстрой рыси по пастбищу его кобыла уже тяжело дышала. Она привыкла к пробежкам за две последние недели, Шарп седлал ее в три часа и скакал на юг посмотреть рассвет над долиной Шамбра, но в это утро, услышав на востоке выстрелы мушкетов, он проскакал гораздо больше обычного. К тому же день был весьма жаркий, а таинственное появление французов заставило Шарпа проскакать еще дальше. Если это все же французское вторжение, то новости должны попасть в штаб союзников как можно быстрее. Британские, голландские и прусские войска стояли в восьмидесяти милях к северу от уязвимой голландской границы; пруссаки к востоку, а британцы и голландцы к западу. Союзные войска раскинулись как ловчая сеть для Императора, и как только Император коснется сети, она сожмется и опутает его. Вот такая была стратегия, однако Император был осведомлен об этом плане не хуже британских или прусских офицеров и наверняка сам планировал рассечь «сеть» надвое и разгромить их по отдельности. И долгом Шарпа было выяснить, являлись ли эти французские драгуны этим самым рассекающим лезвием, или же это простой рейд вглубь бельгийской провинции.
С гребня очередного холма он увидел еще группу французских драгун. Они были всего в полумиле впереди, но теперь на той же стороне реки, что и Шарп, и перекрывали ему путь к Шарлеруа. Они заметили Шарпа и пришпорили своих лошадей, поэтому Шарп развернул свою уставшую кобылу к северу и пустил ее в галоп. Он пересек дорогу и попал в маленькую долину, на которой росли перепутанные колючие кусты. Шарп пробился через них и снова повернул на восток. Впереди он увидел лес. Если он доберется до него, то затеряется среди деревьев и сможет наблюдать за дорогой с другой стороны леса.
Французы, не видя смысла преследовать одинокого всадника, не стали гнаться за ним. Шарп хлопнул по взмыленной холке кобылы.
— Давай, девочка! Давай!
Кобыла была шести лет от роду, понятливая и сильная, одна из тех лошадей, которых друг Шарпа Патрик Харпер доставил из Ирландии.
В лесу под огромными ветвистыми деревьями было прохладнее и намного тише. Носатый бежал рядом с лошадью. Шарп ехал медленно, ведя лошадь между древними деревьями и упавшими, покрытыми мохом, чурбанами. Задолго до того, как добраться до опушки, он понял, что это был не обычный рейд. Он понял это, услышав характерный незабываемый шум, который издает артиллерия на марше.
Он остановил лошадь, спешился и привязал поводья к ветви могучего вяза. Из седельной сумки Шарп достал кусок веревки с узлами, завязал ее вокруг шеи Носатого, достал из кобуры винтовку, взвел ее и тихонько пошел вперед. Поводок он держал в левой руке, а винтовку в правой.
Лес заканчивался прямо у пшеничного поля, спускающегося к дороге, над которой висела пыль. Шарп раскрыл подзорную трубу и направил на старого привычного врага.
Французская пехота в синих мундирах, вытаптывая пшеницу, шла по сторонам от дороги, сохраняя твердое покрытие для артиллерии. Это были двенадцатифунтовки. Каждые несколько минут пушки останавливались из-за какого-нибудь препятствия. Штабные офицеры ехали на отличных лошадях по краям дороги. С дальнего склона поля группа красных улан поехала по полю, оставляя в пшенице прямые вытоптанные дорожки.
У Шарпа не было часов, но он прикинул, что простоял на опушке примерно два часа, за которые насчитал двадцать две пушки и сорок восемь фургонов с припасами. Он также видел две кареты, которые вполне могли служить транспортом для старших офицеров и он даже подумал, что в одной из карет мог ехать сам Император. Шарп дрался с французами двадцать лет, но никогда не видел Императора, перед его лицом предстал образ Императора в треуголке: этот образ и присутствие этого человека на поле боя поднимали людей.
Французы шли на север. Шарп насчитал восемнадцать батальонов пехоты и четыре эскадрона кавалерии, один из которых состоял из драгун, проехавших очень близко от лесной опушки, на которой он прятался, но никто из французов не взглянул налево и не увидел англичанина с собакой, лежащих в тени деревьев. Французские всадники проехали настолько близко от Шарпа, что он смог увидеть их cadenettes , косицы, особый знак отличия. Их экипировка выглядела новой и качественной, лошади были откормленными и хорошо ухоженными. В Испании французы загоняли своих лошадей до смерти, но эти войска были только что укомплектованы сильными и здоровыми животными.
Свежая кавалерия, восемнадцать батальонов пехоты и двадцать два орудия не были армией, но они, несомненно, таили угрозу. Шарп знал, что видит не простой кавалерийский рейд, хотя и не был уверен, что это настоящее вторжение. Возможно, это войско всего лишь уловка, с целью оттянуть силы союзников к Шарлеруа, пока основные силы французов, вдохновляемые присутствием самого Императора, атакуют в двадцати пяти милях к западу в Монсе.
Шарп отполз от опушки и осторожно забрался в седло. Теперь его задачей стало дойти до штаба союзников и доложить что французы пересекли границу и война началась заново. Шарп вспомнил Люсиль, которая оставила Францию, чтобы быть с ним. Она была приглашена на модный и дорогущий бал, который должен состояться сегодня вечером в Брюсселе. Все эти затраты теперь стали ничем, ибо Император переписал все планы. Шарп, ненавидевший танцы, улыбнулся своим мыслям, повернул лошадь и поскакал домой.

* * *

В двух милях от него, на улице Шарлеруа, у гостиницы «Бельвю», сидел Император. Кучер остановился подальше, а лошадь с белым седлом привязали рядом, чтобы проходящие солдаты думали, что Император едет верхом, а не в комфортабельной карете. Проходя мимо него, солдаты приветствовали его возгласами «Vive I’Empereur! ». Когда барабанщики видели Императора, то их нудный и скучный барабанный бой сменялся веселыми ритмами. Солдаты не могли дотронуться до своего кумира, его охраняли гвардейцы в шапках из медвежьих шкур, но несколько солдат вышли, чтобы поцеловать его лошадь белой масти.
Наполеон не реагировал на такое почитание со стороны его солдат. Он молча сидел, закутавшись в плащ, несмотря на жаркий день, а лицо было скрыто шляпой, надвинутой на брови. Он сидел с опущенной головой и, казалось, его гений размышляет обо всем мире, хотя на самом деле Император спал.
Позади захваченного моста французы сбросили тело прусского пехотинца в реку Шамбр и оно медленно поплыло по течению на запад.
Кампания продолжалась уже шесть часов.

* * *

Шарп выехал из леса и направился к северо-западу. Уставшая лошадь прошла уже более двадцати миль по пересеченной местности, поэтому Шарп ехал достаточно неспешно. Солнце стояло высоко, и такого жаркого дня Шарп не мог припомнить даже в испанской кампании. Собака бежала впереди лошади и что-то без устали вынюхивала.
Через пять минут Шарп заметил французских драгун, последовавших за ним. Вражеские всадники вырисовывались на фоне неба на юге и Шарп предположил, что те увязались за ним как только он выехал из леса. Он выругал себя за неосторожность и ткнул в бока изнуренную кобылу. Шарп надеялся, что они хотят скорее согнать его с дороги, чем догнать, но как только он ускорил ход, французы сделали то же самое.
Шарп свернул налево от брюссельской дороги, которую, как предполагал, патрулировали французы. Полчаса он скакал очень быстро, надеясь, что такая скачка заставит французов отказаться от преследования, но французы не отставали. Их лошади были свежее и они постепенно догоняли Шарпа, который старался избегать сложных участков, чтобы сохранить силы своей кобылы, но в конечно итоге оказался в ловушке и был все же вынужден пустить лошадь по крутому склону.
Лошадь смело пошла по холмам, но даже долгий отдых в прохладе леса не смог восстановить ее сил. Шарп пустил кобылу в слабый галоп, от которого тяжелый палаш подпрыгивал на перевязи, а металлическая гарда больно била по левому бедру. Когда французы дошли до подножия, они сгрудились в кучу. Один француз вытащил свой карабин из кобуры и выстрелил в Шарпа, но пуля прошла выше.
Когда Шарп достиг вершины холма, лошадь уже хрипло дышала. Она хотела остановиться. Но Шарп заставил ее пойти дальше через брешь в живой изгороди на пастбище, которое когда-то раньше было пашней и борозды от плуга, поросшие высокой травой, выглядели как волны.
Шарп пересек пастбище и пришпорил кобылу, но на неровном грунте она шла тяжело. Носатый убежал вперед, вернулся обратно, весело залаял и снова побежал вперед измученной лошади. Шарп повернул голову назад и увидел, что драгуны уже на гребне холма. Они рассыпались цепью и явно решили перехватить его. Пастбище кончилось, начался спуск к дубовой роще, из которой выезжала телега, направляющаяся к ферме с каменными стенами, ферма выглядела как миниатюрная крепость. Шарп снова обернулся и увидел, что первые драгуны ярдах в пятидесяти за спиной и уже вытащили сабли из ножен. Шарп начал вытаскивать свой палаш, но стоило ему отпустить поводья и потянуться к ножнам, как кобыла сразу же начала замедлять ход.
— Вперед! — Крикнул Шарп и вонзил шпоры в ее бока. — Вперед!
Он мельком глянул направо и заметил еще полдюжины драгун, скачущих ему наперерез от телеги на дороге. Шарп выругался, повернул снова к западу, но это для преследователей стало даже удобнее. Роща была всего в сотне шагов, но запыхавшаяся кобыла уже еле передвигала ноги. Даже если она и доползет до рощи, драгуны его быстро догонят. Он снова выругался. Если он выживет, то до конца войны будет пленником.
Вдалеке прозвучала труба, заставив Шарпа в изумлении обернуться, и он увидел всадников в черных мундирах, несущихся во весь опор с похожей на крепость фермы. Там было по меньше мере двадцать человек. Шарп узнал прусскую кавалерию. Пыль летела из под копыт и солнце зловеще отражалось на лезвиях обнаженных сабель.
Ближайший к пруссакам французский драгун немедленно повернул лошадь и поскакал обратно по склону к своим товарищам. Шарп напоследок ткнул кобылу шпорами и наклонил голову, когда кобыла проломилась сквозь гущу папоротников в прохладу леса. Дальше лошадь не могла идти, дрожа от усталости, хрипя и обливаясь потом. Шарп вытащил из ножен свой палаш.
Два драгуна устремились за Шарпом в рощу.
Они неслись на полной скорости, один заходил с левой стороны, другой с правой. Шарп находился спиной к атакующим, а его кобыла слишком устала и упрямо не желала разворачиваться. Он хлестнул ее, чтобы развернуться к французу слева. Сабля француза лязгнула как колокол, столкнувшись с палашом Шарпа, и, скользнув к гарде, остановилась. Шарп отбросил в сторону саблю француза и отчаянно взмахнул палашом назад, останавливая атаку второго врага. Его замах был так силен, что Шарп потерял равновесие, однако он также напугал второго француза и тому пришлось резко отклониться, чтобы не попасть под удар Шарпа. Шарп ухватился за гриву лошади и сильно наклонился вправо. Оба драгуна проскочили мимо Шарпа и теперь разворачивали своих лошадей для повторной атаки.
На поле позади Шарпа прусские всадники выстраивались в линию, чтобы встретить остальных драгун, которые начали отходить обратно к склону. Но не они заботили Шарпа, а эти два француза. Они посмотрели мимо Шарпа, прикидывая, как присоединиться к своим товарищам, хотя было ясно, что сначала они хотят забрать жизнь Шарпа.
Один из них начал вытаскивать из кобуры карабин.
— Фас, Носатый! — Крикнул Шарп и так сильно ткнул кобылу, что та рванулась вперед, чуть не выбросив Шарпа из седла. Он закричал на французов, стараясь напугать их. Собака прыгнула на ближайшего француза, который не мог рубануть по зверю саблей, ибо руки его были заняты карабином, а кобыла Шарпа уже налетела на него и палаш опустился на драгуна. Лезвие ударило в самый верх его шлема, издав звон, прозвучавший для француза как похоронный. Француз отчаянно воззвал о помощи к своему товарищу, который обходил Шарпа сзади, чтобы поразить его в спину.
Шарп снова рубанул палашом, на этот раз ударив по шлему сзади. Лезвие сорвало ткань, обнажив медь. Француз выронил карабин и судорожно нащупывал рукоятку сабли, привязанную шнурком к запястью. Он никак не мог схватить ее. Шарп ткнул острием, но Носатый напугал лошадь француза и та отшатнулась, уведя своего наездника из под удара Шарпа. Пот заливал Шарпу глаза. Все виделось будто в тумане. Он двинулся вперед с поднятым палашом, но повернулся в седле, услышав сзади крик. На второго француза скакали два немецких кавалериста. Прозвучал лязг столкнувшегося железа, затем крик, который сразу же прервался. Шарп снова обратил внимание на своего противника, но первому французу уже хватило, и он держал саблю за лезвие в знак того, что сдается Шарпу.
— Носатый, лежать! Оставь его!
Второй драгун лежал с рассеченным прусской саблей горлом. Убивший его беззубый прусский сержант улыбнулся Шарпу и очистил лезвие сабли об гриву лошади. На сержанте был кивер с серебряной кокардой в виде черепа и перекрещивающихся костей, вид которых заставил занервничать пленника Шарпа. Остальные французы отступали по склону, не желая вступать в драку с превосходящими силами прусских гусар. Офицер пруссаков вызывал офицера французов на дуэль один на один, но француз совсем не горел желанием геройски потерять жизнь.
Шарп взялся за упряжь лошади француза.
— Слезай! — сказал он ему по-французски.
— Но там собака, месье!
— Слезай! Быстро!
Его пленник спешился и, спотыкаясь, вышел из леса. Когда он снял свой измятый шлем, проверяя, остались ли волосы на голове, то напомнил Шарпу Жюля, сына мельника из Селеглиз, который помог Шарпу со стадом овец и который был так возбужден, когда во Францию вернулся Наполеон. Пленный драгун задрожал, когда его обступили пруссаки.
Прусский капитан что-то сердито сказал Шарпу по-немецки. Шарп покачал головой.
— Вы говорите по-английски?
— Nein. Francaus, peut-etre? 
Они заговорили по-французски. Гнев капитана пруссаков был вызван отказом французского офицера сражаться с ним.
— Никто не хочет сражаться сегодня! Нам приказали покинуть Шарлеруа. Почему бы нам не пойти сразу в Нидерланды? Почему бы нам просто не отдать Наполеону ключи от Берлина? Кто вы, месье?
— Меня зовут Шарп.
— Британец? Меня зовут Циглер. Вы понимаете, что за чертовщина тут происходит?
Циглера и его людей прогнал на запад целый полк красных улан. Как и драгуны, недавно, Циглер отступил прежде, чем их вынудили вступить в бой. Они отдыхали на ферме, когда увидели Шарпа.
— По крайней мере, мы убили одного ублюдка.
Шарп рассказал Циглеру все, что знал, и это только подтвердило сведения капитана, добытые им самим сегодня. Французы наступали на север из Шарлеруа, скорее всего, намереваясь ударить в стык между прусской и британской армиями. Циглер оказался отрезан от основных сил, но его это не волновало.
— Мы просто пойдем на север, пока там не будет ни одного француза, а затем повернем на восток. — Он бросил недобрый взгляд на пленного француза. — Вам нужен ваш пленник? — спросил он Шарпа.
— Мне нужна его лошадь.
Испуганный молодой француз пытался отвечать на вопросы Шарпа, но либо мало знал, либо умело скрывал то, что знает. Он сказал, что Наполеон, как он думает, был вместе с войсками по дороге на Брюссель, но он лично его не видел. Он не знал о каком-либо наступлении дальше, чем до городка Монс.
Циглер не хотел, чтобы его продвижение тормозил пленник, поэтому велел французу снять сапоги и мундир, затем приказал своему сержанту разрезать подтяжки на его брюках.
— Иди прочь и радуйся, что я тебя не убил! — Француз, босой, придерживая спадающие брюки, устремился на юг.
Циглер протянул Шарпу кусок колбасы, вареное яйцо и кусок черного хлеба.
— Удачи, англичанин!
Шарп поблагодарил его. Он залез на лошадь драгуна и взял свою уставшую кобылу под уздцы. Он считал, что к этому времени генералы союзников уже знают о французском наступлении, но все равно долг оставался долгом, поэтому Шарп, махнув пруссакам на прощание рукой, поехал докладывать об увиденном.

Глава 4

На западе появились тучи. Испарения с северного моря медленно плыли на восток, собираясь над берегом в грозовой фронт. Фермеры беспокоились, что сильный дождь побьет всходы.
У прусского майора подобных мыслей не возникало, его послали в Брюссель с новостями о французском наступлении. Депеша также описывала поражение прусского гарнизона в Шарлеруа, который отошел не к Брюсселю, а на северо-восток, где сосредотачивались главные силы прусской армии. Эти сведения были жизненно необходимы британским и голландским войскам, им требовалось знать место сбора прусских войск.
Майор проскакал тридцать две мили. Был солнечный жаркий день, а он был весьма толст и сильно устал. Первые пять миль он страшно боялся, ожидая, что из-за каждой изгороди на него вот-вот бросятся драгуны, но затем успокоился и перешел на шаг. Через час он достиг маленького придорожного отеля, стоявшего на вершине небольшого холма и, повернувшись в седле, увидел, что от отеля открывается отличный вид на дорогу до горизонта, и он сможет заметить французов задолго до того, как те станут представлять угрозу. На дороге не было никакого движения кроме человека, перегоняющего стадо из восьми коров с одного пастбища на другое.
Майор слез с седла на землю и привязал лошадь к коновязи. Он сносно говорил по-французски и с удовольствием обсудил меню с миловидной служанкой, подошедшей к его столику. Он остановился на жареном цыпленке с овощами, яблочном пироге и сыре. Также майор потребовал бутылку красного вина, но не обычного, а получше.
Светило солнце, в полумиле к югу, на лужайке, косари делали свою монотонную работу, а еще дальше за полями и лесами в небо поднималась пыль. Ее поднимали сапоги целой армии, однако отдыху майора ничего не угрожало, и он решил, что нет смысла торопиться, особенно раз его ждет жареный цыпленок. Он уже подрумянился и истекал жиром. Когда девушка принесла майору пирог, он спросил ее, не идет ли сам Наполеон.
— Не волнуйтесь, дорогой мой. Не волнуйтесь.

* * *

К северу от майора, в Брюсселе, подразделению шотландских гайлендеров приказали отправляться в дом герцога Ричмондского и развесить в бальной зале бельгийские флаги. Перед тем как подадут ужин, шотландцы должны будут станцевать гостям.
Лейтенант шотландцев попросил поднять люстру, чтобы освободить пространство для танцоров и их сабель. Герцогиня, желавшая, чтобы все прошло великолепно, настояла на репетиции.
— Вы принесли волынки? — спросила она.
— Да, конечно, ваша милость.
Это добавило герцогине повод для беспокойства: как дирижер оркестра узнает, когда надо остановиться, чтобы волынки начали играть.
Ее муж заверил герцогиню, что и оркестр и волынки, несомненно, сами разберутся и высказал мнение, что герцогиня может смело оставить организацию бала тем, кому и платят за это, но герцогиня настаивала на том, что должна сама все контролировать. Еще она настоятельно попросила мужа попросить принца Оранского не приводить на бал подполковника Ричарда Шарпа.
— Кто такой Шарп? — спросил герцог, взглянув поверх «Таймс»
— Он муж девушки Джона Розендейла. Я опасаюсь, что она придет на бал. Я пыталась запретить Джону приводить ее, но он влюблен до безумия.
— И этот Шарп ее муж?
— Я же сказала тебе, Чарльз. Он также помощник Стройного Билли.
Герцог усмехнулся.
— Шарп — полный дурак, если позволил такому идиоту как Джон Розендейл наставить себе рога.
— Именно поэтому я и прошу тебя поговорить с принцем Оранским. Мне сказали, что этот Шарп грубиян и неотесанный чурбан и очень вероятно, что он убьет Джонни.
— Если он такой грубиян, дорогая, то, несомненно, ему не захочется быть на твоем балу. И я определенно не собираюсь просить принца Оранского. Этот молодой дурень обязательно притащит Шарпа если решит, что тот навлечет неприятности. Не надо будить спящую собаку, дорогая.
Но не в характере герцогини было оставлять что-либо на произвол судьбы, если она могла на это повлиять.
— Возможно, мне следует поставить в известность Артура?
Герцог положил газету на стол.
— Не станешь же ты беспокоить Веллингтона из-за двух идиотов и их шлюхи.
— Ну, если ты так считаешь, Чарльз.
— Да, я так считаю. — Газета снова поднялась, показывая, что разговор закончен.

* * *

Если бы еще один пребывающий в Брюсселе английский герцог — Веллингтон, узнал, что Ричмонд уберег его от беспокойства насчет герцогини, он был бы весьма благодарен: у командующего британской и голландской армиями хватало поводов для беспокойства и без этого. И самой малой из них был голод. Из горького опыта герцог знал, что ему придется столько разговаривать на этом балу, что его ужин неминуемо остынет. Поэтому он распорядился, чтобы в три часа пополудни ему подали кусок жареной баранины.
Затем, заметив, что на западе собираются тучи, он совершил прогулку по Брюсселю. Во время прогулки он старался выглядеть жизнерадостным, ибо знал, что жители Брюсселя симпатизируют французам, и любой признак беспокойства войск союзников они расценивали как упадок духа британско-голландских войск.
А боеготовность этих войск была главной из беспокойств герцога. На бумаге их численность составляла девяносто тысяч человек, но надежными из них являлась едва ли половина.
Ядром армии Веллингтона была пехота. У него было тридцать батальонов красномундирников, однако лишь половина из них принимала участие в испанской кампании, а надежность остальных была неизвестной. У него имелось несколько превосходных батальонов Немецкого Королевского Легиона и еще несколько полных энергии войск из Ганновера, но вместе немецкая и британская пехота насчитывала менее сорока тысяч человек. Их дополняли голландско-бельгийские войска, числом чуть более сорока тысяч человек, и на них герцог не полагался полностью. Многие из них воевали за Императора и все еще носили императорские мундиры. Король Нидерландов убедительно заверил герцога, что бельгийцы будут сражаться, но вот за кого, Веллингтон сказать не мог.
Герцог располагал также и кавалерией, но Веллингтон не верил в кавалерию, ни в британскую, ни в голландскую. Немецкая кавалерия была великолепна, но слишком малочисленна, а вот британская кавалерия — это просто кучка верховых идиотов: слишком дорогие войска из напыщенных, склонных к безрассудству людей, совершенно незнакомых с понятием о дисциплине. По мнению герцога, голландско-бельгийская кавалерия могла хоть сегодня собирать вещички и валить домой.
Итак, у него было девяносто тысяч человек, из которых лишь половина могла нормально сражаться, и ему предстояло выставить их против ста тысяч ветеранов Наполеона. Наполеоновские ветераны, обиженные правлением Бурбонов, с радостью приветствовали возвращение Наполеона и стекались под его орлы. Французская армия, которая, как все еще считал герцог, скапливается у южных границ, являлась лучшей из тех, что когда-либо имел Наполеон. Каждый в этой армии когда-либо воевал, каждый был прекрасно экипирован, и каждый горел желанием отомстить всем, кто унизил Францию в 1814 году. И хотя герцог имел причины беспокоиться, он прогуливался по рю-Рояль с бодрым выражением лица, чтобы его отчаяние невольно не придало врагу смелости. Также герцог надеялся на то, что его армия не будет вынуждена сражаться с Наполеоном в одиночку, ведь неподалеку стоят прусские войска герцога Блюхера. Если британские и прусские войска воссоединятся, они победят, в противном случае, опасался герцог, они оба будут уничтожены.

* * *

А в двадцати пяти милях к югу французские войска уже вынуждали пруссаков отступить к востоку, подальше от британцев. Никто в Брюсселе не ведал, что французы уже начали вторжение; вместо этого Брюссель готовился к балу, а толстый прусский майор, доел своего жареного цыпленка, прикончил вино, и неспешно направился на север.

* * *

В час пополудни, через восемь часов после того как в Шарлеруа раздались первые выстрелы, Шарп встретился с группой кавалеристов; патруль всадников в темно-красных мундирах, скакавших по лугу, окружил Шарпа и двух его лошадей. Это были люди из Ганновера, изгнанники, сформировавшие Немецкий Королевский Легион, который так хорошо сражался в Испании. Немецкие солдаты с подозрением рассматривали странный мундир Шарпа, а потом один из них углядел имперское «N » на седле лошади Шарпа, из ножен взметнулись сабли, а всадники призвали Шарпа сдаться.
— Да отвалите вы, — зарычал Шарп.
— Вы англичанин? — спросил немецкий капитан по-английски. У него был великолепный мерин черной масти, свежий и ухоженный. На его седле был выдавлен британский королевский вензель, напоминающий, что король Англии являлся также и монархом Ганновера.
— Я подполковник Шарп из штаба Принца Оранского.
— Вы должны извинить нас, сэр. — Капитан, представившийся как Ганс Блазендорф, убрал саблю. Он сказал Шарпу, что его разъезд был одним из многих таких же, ежедневно патрулировавших территорию до французской границы и обратно; конкретно им было приказано разведать обстановку к югу и востоку от Монса до Шамбра, но не заезжать на прусскую территорию.
— Французы уже в Шарлеруа, — сказал ему Шарп.
Блазендорф раскрыл рот от неожиданной новости.
— Это достоверные данные?
— Достоверные!? — Усталость сделала Шарпа несдержанным. — Я только что оттуда! Вот эта лошадь принадлежала французскому драгуну, я встретил его к северу от города.
Немец понял срочность этой новости. Он вырвал листок из записной книжки, протянул Шарпу карандаш и вызвался доставить депешу в штаб генерала Дорнберга в Монс. Дорнберг был командиром этих патрулей, наблюдающих за французской границей, и то, что один из них обнаружил Шарпа было удачей; по чистой случайности Шарп встретил именно тех, в чьи обязанности и входило предупреждать войска союзников о вторжении французов.
Шарп позаимствовал у одного из кавалеристов кивер и использовал его жесткий плоский верх как письменную доску. Он писал не очень правильно из-за того, что научился грамоте слишком поздно и, хотя Люсиль научила его читать намного лучше, чем ранее, он все еще писал весьма неуклюже. Тем не менее, он как мог описал то, что увидел — что крупные силы французской пехоты, кавалерии и артиллерии прошли по дороге от Шарлеруа к Брюсселю. Захваченный французский пленный доложил о том, что сам Наполеон, вероятно, идет вместе с войсками, но пленный не уверен в этом. Шарп знал, что это важно, ведь там где идет Наполеон и будет нанесен основной удар французов.
Он написал внизу депеши свое имя и звание и протянул депешу Блазендорфу, который заверил Шарпа, что донесение будет оставлено так быстро, как только лошади смогут скакать по пересеченной местности.
— И попросите генерала Дорнберга сказать начальнику штаба Принца Оранского, что я наблюдаю за дорогой Шарлеруа, — добавил Шарп.
Блазендорф кивнул и, уже поворачивая лошадь, осознал сказанное.
— Вы возвращаетесь к дороге, сэр? — спросил он в изумлении.
— Да.
Шарп, передав сообщение в надежные руки, был теперь свободен и мог вернуться и наблюдать за французами. По правде говоря, он не хотел идти туда, он сильно устал и натер ляжки о седло, но союзные войска сейчас нуждались в точных новостях о вражеских силах и передвижениях, чтобы их ответ был точным, быстрым и смертельным. Кроме того, появление французов вызвало у Шарпа старое возбуждение. Он думал, что жизнь в Нормандии заставила его относиться к ним по-другому, но он столько лет провел в битвах с лягушатниками, что теперь осознал, что страстно хочет снова видеть их битыми.
И теперь уже по привычке, а не из-за долга он развернулся и поскакал обратно.

* * *

Генерал-майор сэр Уильям Дорнберг получил нацарапанную карандашом депешу в ратуше Монса, которую он превратил в свой штаб. Комната, увешанная геральдическими щитами, очень соответствовала чувству собственного достоинства генерала. Дорнебрг был очень гордым и тщеславным человеком убежденным, что Европа не ценит по достоинству его военный гений. Он когда-то сражался за Францию, но там не продвинулся дальше полковника, поэтому переметнулся к британцам, которые возвели его в рыцарское достоинство и присвоили чин генерала, но даже так он чувствовал себя обиженным. Его назначили командовать кавалерийской бригадой численностью едва в тысячу двести сабель, а люди менее талантливые, чем он, командовали дивизиями. А этот Принц Оранский, всего лишь неоперившийся птенец, командовал аж корпусом!
— Кто был тот человек? — спросил он капитана Блазендорфа.
— Англичанин, сэр. Подполковник.
— На французской лошади, вы сказали?
— Он сказал, что захватил ее, сэр.
Дорнберг неодобрительно посмотрел на донесение, написано корявыми крупными буквами, как будто их начертил ребенок.
— К какому подразделению он принадлежит. Шарп, так вроде его имя, да?
— Если это тот самый Шарп, о котором я думаю, сэр, то это весьма знаменитый солдат. Я помню, в Испании…
— Испания! Испания! Все что я слышу — это Испания! — Дорнберг хлопнул ладонью по столу, и взглянул на Блазендорфа. — Послушать некоторых офицеров в их армии, так если ты не воевал в Испании, то ничего и не знаешь про войну!
— Я спрашиваю тебя, капитан, к какому подразделению принадлежит этот Шарп?
— Трудно сказать, сэр. — Немецкий капитан нахмурился, вспомнив мундир Шарпа. — Зеленая куртка, непонятный головной убор, и егерские штаны. Он сказал, что он из штаба Принца Оранского. Вообще-то он просил меня передать вам, чтобы вы сообщили в штаб Принца Оранского о том, что он возвращается к дороге.
Дорнберг пропустил последнюю фразу мимо ушей, зацепившись за более важный, по его мнению, факт.
— Егерские штаны? Вы имеете в виду, французские штаны?
Блазендорф помедлил, затем кивнул.
— Пожалуй так, сэр.
— Вы идиот! Тупица! Вот кто вы!
Блазендорф снова помедлил, но затем согласился, что он действительно идиот.
— Это был француз, идиот! — кричал Дорнберг. — Он специально ввел вас в заблуждение. Вы что, ничего не знаете о войне? Он хотел, чтобы мы пошли на Шарлеруа, а тем временем они ударят сюда. Они ударят в Монс! В Монс! В Монс. — Он бил кулаком по карте, повторяя это название и махал депешей перед лицом Блазендорфа. — Можешь подтереться этим листком, идиот! Боже, убереги меня от идиотов! А теперь возвращайся и выполняй приказ. Прочь!
Генерал Дорнберг разорвал депешу. Император дотронулся до сети, расставленной на него, но она не сработала, так что французы продолжали свое наступлении на ничего не знающих британцев.

* * *

К юго-западу от Брюсселя, в местечке Брэн-ле-Конт, Его Королевское Высочество Принц Уильям Оранский, наследник трона Нидерландов, герцог, лорд, штатгальтер, маркграф и граф такого количества городов и провинций, что и сам не мог упомнить, наклонился в кресле к зеркалу на туалетном столике и с осторожностью выдавил прыщик на подбородке. Прыщик легко лопнул. Он выдавил еще один, на этот раз с капелькой крови.
— Черт, черт, черт! — Он оставил синевато-багровую отметину на его бледной коже, а Стройный Билли очень хотел выглядеть великолепно на балу герцогини.
— Eau de citron,  — лениво промолвила девушка в постели.
— Что ты там бормочешь, Шарлотта.
— Eau de citron.  Она сушит кожу и избавляет от пятен. — Она говорила по-французски, — Используй ее.
— Дерьмо, — выругался принц, когда очередной прыщик брызнул кровью. — Дерьмо, дерьмо, дерьмо!
Он получил образование в Итоне и превосходно владел английским. После Итона он учился в Оксфорде, затем служил в штабе Веллингтона в Испании. Это назначение было исключительно политическим, Веллингтон совсем не желал этого, и изгнанного принца держали вдалеке от сражений, но, тем не менее, этот опыт убедил юношу, что он прекрасно овладел премудростями командования войсками. Благодаря образованию, он любил все английское. Поэтому неудивительно, что за исключением начальника штаба, все его помощники и ближайшие друзья были англичанами. Он хотел бы девушку-англичанку, но в его постели была бельгийка, а он ненавидел бельгийцев: для Принца они все были просто крестьянами.
— Я ненавижу тебя, Шарлотта, — сказал он девушке по-английски. Ее звали Паулета, но Принц звал всех таких девушек Шарлоттами после того как английская принцесса дала обещание выйти за него замуж, а потом без объяснений отказалась от своего обещания.
— Что ты говоришь? — Паулета не говорила по-английски.
— Ты воняешь как свинья, — продолжил Принц снова по-английски, — у тебя задница, как у гренадера, сиськи засаленные, а в панталонах ты выглядишь типичной бельгийкой. Я тебя ненавижу. — Он нежно ей улыбнулся и Паулета, которая на самом деле была очень привлекательной, послала ему воздушный поцелуй, возлегая на подушках. Она была шлюхой, ее привезли из Бельгии и заплатили десять английских гиней за ночь с Принцем, и по ее мнению, она заслужила каждую из них. Паулета считала, что Принц жуткий урод; он был до омерзения худощав, с круглой головой на смешной длинной шее. Кожа была желтоватая и вся в ямках, глаза навыкате, а рот был влажный как у жабы. Он был пьян чаще, чем трезв и в обоих состояниях считал себя лучшим во всем, и в постели и на поле боя. Ему было двадцать три года, и он был командиром корпуса в армии Веллингтона. Те, кому Принц нравился, называли его Стройным Билли, а остальные — Юным Лягушонком. Его отца, Короля Уильяма, называли Старой Жабой.
Никто, у кого имелся здравый смысл, не желал, чтобы Юный Лягушонок командовал чем-нибудь в армии герцога, однако Старая Жаба не желал и слышать о том, чтобы Нидерланды вошли в антинаполеоновскую коалицию без того, чтобы его сыну не предоставили высокую командную должность и, таким образом, политикам в Лондоне пришлось надавить на Веллингтона, и он согласился. Старая Жаба продолжал настаивать, чтобы его сын командовал британскими войсками, на что герцог также вынужден был согласиться, но поставил условие, чтобы в штабе юного лягушонка находились надежные британские офицеры.
Герцог предложил ему на выбор список надежных офицеров, но юный лягушонок зачеркнул его и заменил своим списком, состоящим из своих друзей и когда некоторые из этих друзей отклонили такую честь, отыскал других офицеров, умевших разбавить тяготы войны изрядным количеством буйных удовольствий. Принц также потребовал нескольких офицеров, бывавших в битвах, которые могли бы воплотить в жизнь его собственные идеи о том, как надо воевать.
— Найдите мне самого храброго человека! — приказал он начальнику штаба, который через несколько недель неуверенно доложил Принцу о пользующемся дурной славой Ричарде Шарпе, находящемся на половинном жалованье. Юный Лягушонок сразу же потребовал Шарпа и подсластил это требование назначением. Он льстил себе, что в знаменитом стрелке он найдет родственную душу.
Впрочем, несмотря на легкую натуру Принца, такой дружбы не возникло. Принц находил раздражающим выражение лица Шарпа, и он даже полагал, что англичанин специально старается досадить Принцу. Он бессчетное количество раз просил Шарпа надеть голландский мундир, но стрелок все еще ходил в своей залатанной зеленой куртке. Это продолжалось до тех пор, пока Шарп вообще не перестал появляться в штабе; он предпочитал проводить время возле французской границы, хотя эта работа была поручена напыщенному генералу Дорнбергу, эти мысли напомнили Принцу, что Дорнберг должен был к полудню представить свой доклад. Этот доклад сегодня имел особую важность, если в нем будет что-либо угрожающее, то Принц не сможет присутствовать на балу в Брюсселе. Он подозвал начальника штаба.
Барон Жан де Констан-Ребек доложил его высочеству, что Дорнберг прислал свой доклад, и там нет ничего тревожного. На дороге в Монс не замечено французских войск.
Успокоенный Принц кивнул, затем снова наклонился к зеркалу. Он покрутил головой, прежде чем с беспокойством посмотрел на Ребека.
— У меня не слишком лезут волосы?
Ребек сделал вид, что внимательно рассматривает, и покачал головой.
— Не вижу, чтобы вообще лезли, сэр.
— Я подумал, не одеть ли мне сегодня британский мундир.
— Очень подходящий выбор, сэр, — сказал Ребек по-английски, ибо Принц предпочитал этот язык.
Принц взглянул на часы. Дорога до Брюсселя займет два часа и еще час потребуется, чтобы облачиться в мундир британского генерал-майора. Он решил, что остается еще три часа на ужин прежде, чем он отправится на бал, ибо знал, что на балу еда будет холодной и несъедобной.
— Шарп еще не вернулся? — спросил он у Ребека.
— Нет, сэр.
Принц нахмурил брови.
— Черт. Если он появится, скажите ему, что я жду его на балу.
Ребек не смог скрыть изумления.
— Шарпа? На герцогский бал? — Шарпу обещали, что его не станут привлекать к чему-либо, кроме советов на поле боя.
Но Принцу было плевать на то, какие обещания дали англичанину: вынудив Шарпа танцевать он покажет всем, кто командует штабом.
— Он сказал мне, что ненавидит танцы! Но, тем не менее, я прикажу ему танцевать. Все должны танцевать! И я тоже! — Принц иронично сделал по комнате несколько танцевальных па. — Пусть полковник Шарп наслаждается танцами! А вы сами уверены, что не хотите танцевать, Ребек?
— Я буду ушами и глазами вашего высочества здесь.
— Совершенно верно. — Принц, вспомнив, что на нем лежит ответственность как на командире, помрачнел, но у него была безудержная натура и он снова рассмеялся. — Представляю себе как танцует Шарп, наверное, как бельгийская корова! Он несколько раз неуклюже протопал с глумливым выражением лица. — Вот уж мы повеселимся, Ребек.
— Уверен, что ему понравится, сэр.
— И скажите, чтобы он надел голландский мундир.
— Обязательно скажу, сэр.
Принц выехал в Брюссель через полтора часа, его карету сопровождал почетный эскорт голландских карабинеров, хорошо изучивших свое дело на службе Императора. Паулета, избавившись от Принца, уютно расположилась в постели, а Ребек читал книгу у себя дома. Клерки трудолюбиво переписывали приказы, перечисляя батальоны, которые должны прибыть на следующей неделе и какие маневры каждый батальон должен будет продемонстрировать для Принца.
На западе тучи поднялись выше, но солнце все еще освещало деревню. Перед дверями штаба принца мурлыкал котенок и часовой, британский пехотинец, наклонился его погладить. Пшеница, рожь и овес зрели на солнце. Был прекрасный солнечный день, тишина и мирная красота.

* * *

Первые новости о французском наступлении достигли ушей герцога Веллингтона во время раннего ужина. Сообщение, написанное в Шарлеруа в тридцати двух милях сначала было послано маршалу Блюхеру в Намур, затем копия была отослана в Брюссель, продела в путь семьдесят миль. В сообщение всего лишь говорилось о том, что французы на рассвете атаковали, прусские аванпосты к югу от Шарлеруа оттеснены.
— Сколько французов? Здесь не написано. И где французы теперь? Император с ними? — герцог потребовал уточнений от своего штаба.
Но никто не знал ответа. Герцог бросил свою баранину и вместе со штабом подошел к карте, пришпиленной к стене столовой. Французы могли пойти к югу от Шарлеруа, но герцог склонился над левой стороной карты, там, где была огромная пустошь между Монсом и Турнэ. Он опасался, что французское наступление в этом месте отрежет британские войска от Северного моря. Если французы возьмут Гент, армия будет отсечена от путей снабжения, равно как и от путей отступления.
Если бы Веллингтон был Императором, то избрал бы именно этот путь. Сначала он бы затеял отвлекающий маневр в Шарлеруа, затем, когда войска союзников двинулись бы на защиту Брюсселя с юга, начал настоящую атаку на запад. Точно таким маневром весной 1814 года Наполеон сдержал русскую, прусскую и австрийскую армии. За несколько недель до отречения Император воевал просто блестяще и никто, и Веллингтон менее других, не склонен был считать, что за это время Император поглупел.
— От Дорнберга ничего не слышно? — спросил герцог.
— Ничего.
Герцог вновь прочитал прусское донесение. В нем не говорилось ни сколько французов перешли границу, ни о том, концентрирует ли Блюхер свою армию: все, что в нем было сказано, это то, что французы заставили отступить прусские аванпосты.
Он вернулся за обеденный стол. Его собственные силы были рассредоточены на площади в пять сотен квадратных миль по сельской местности. Они рассеялись не только чтобы защищать любой возможный путь французского вторжения, но и потому, что огромная масса войск и лошадей, сосредоточенная в одном месте, быстро истощила бы все запасы продовольствия и фуража. Однако теперь армия должна сосредоточиться в боевой порядок.
— Мы начинаем сосредоточение, — сказал герцог. За каждой дивизией был закреплен городок или деревня, в которой она должна собраться и ждать дальнейших приказов. — Также пошлите надежного человека к Дорнбергу и выясните, что там происходит.
Герцог вновь, нахмурившись, взглянул на донесение Блюхера, раздумывая, как реагировать на столь короткое сообщение. Разумеется, если бы вторжение французов было серьезным, то пруссаки послали бы более срочное и полное сообщение. Ладно, не имеет значения. Если это ложная тревога, то завтра можно отменить приказ о сосредоточении войск.

* * *

В девяти милях к югу, в маленькой деревне Ватерлоо, толстый прусский майор остановил медленно шедшую лошадь рядом с маленькой гостиницей напротив церквушки. Выпитое в обед вино совместно с полуденным зноем чрезвычайно его утомили. Он попросил немного бренди, затем увидел аппетитные кексы и печенья, выставленные пекарем на витрину гостиницы.
— И немного вот этой выпечки не помешает. С миндальным кремом, если можно.
Майор сполз с седла и с облегчением присел на скамью в тени каштанового дерева. Депеша с донесением Веллингтону о падении Шарлеруа и французском наступлении лежала в седельной сумке майора.
Майор оперся спиной на ствол каштана. В деревне царило полное спокойствие. Между двумя лужайками пролегала мощеная дорога, на лужайках паслись пара коров и несколько коз. На ступеньках церквушки спала собака, а рядом лениво ковыряли землю несколько кур. Возле гостиничной коновязи во что-то играл ребенок. Толстый майор умилился такой картиной деревенской жизни, улыбнулся, и, в ожидании своей закуски, задремал.

* * *

Шарп зашел в штаб Принца Оранского всего через десять минут как Принц отбыл в Брюссель. Многочисленные французские патрули не позволили Шарпу приблизиться к дороге во второй раз, но он проехал достаточно близко, чтобы увидеть клубы пыли от сапог, копыт и колес пушек. Вздрогнув от боли в натертых бедрах, он слез с седла. Шарп кликнул конюха, привязал Носатого к железному кольцу возле коновязи и дал собаке миску с водой, затем взял свое оружие и карту и вошел в дом. Но там никого не было, только пыль витала в лучах солнца, пробивающегося сквозь щели.
— Дежурный офицер! — гневно позвал Шарп, затем, не дождавшись ответа, постучал прикладом винтовки по двери. — Дежурный офицер!
Наверху открылась дверь спальни и над перилами появилось лицо.
— Надеюсь, найдется причина, чтобы так шуметь. О, это вы!
Шарп всмотрелся в полумрак и увидел приветливое лицо барона Жана де Констан-Ребека.
— Кто на дежурстве?
— Полковник Винклер, я полагаю, но он наверняка спит. Почти все спят. Принц отбыл в Брюссель и, кстати, желает вас там видеть. — Ребек зевнул. — Вы будете танцевать.
На мгновение Шарп даже лишился дара речи и Ребек предположил, что молчание обусловлено страхом Шарпа перед балом, но затем стрелок доложил о новостях.
— Вы что, не в курсе? Бог мой, Ребек, лягушатники уже к северу от Шарлеруа! Я послал Дорнбергу донесение черт знает сколько времени назад!
Его слова будто повисли в воздухе. Теперь уже Ребек не мог произнести ни слова.
— Боже милосердный, — через несколько секунд произнес он и начал застегивать свой голубой мундир. — Офицеры! — по всему дому разнесся его крик. — Офицеры! — он сбежал по лестнице, перепрыгивая через три ступеньки. — Покажите, где, — он буквально втолкнул Шарпа в комнату с картами и растворил ставни, наполнив комнату светом.
— Здесь, — Шарп ткнул перепачканным пальцем в место к северу от Шарлеруа. — Смешанные силы; пехота, кавалерия и пушки. Я был там утром и еще раз в полдень. И оба раза дорога была заполнена войсками. Во второй раз мне не удалось увидеть слишком много, но должно быть на дороге был целый корпус. Пленный француз сказал, что по его мнению, с ними Наполеон, хотя он и не уверен в этом.
Ребек посмотрел на изможденное и запыленное лицо Шарпа и представил, как же он умудрился взять пленника, но не было времени для таких вопросов. Он повернулся к остальным офицерам штаба, собравшимся в комнате.
— Винклер, приведите Принца обратно, и побыстрее! Быстрее! Идите к Дорнбергу и выясните, что во имя Господа, происходи в Монсе. Шарп, поешьте немного. И отдохните.
— Я могу отправиться в Монс.
— Отдыхайте! Но сначала перекусите! Вы слишком устали.
Шарп подчинился. Ребек ему нравился, голландец, как и сам Принц, получил образование в Итоне и Оксфорде. Барон был гувернером Принца в Оксфорде и являлся живым доказательством того, что это была потеря времени, Принц не перенял ни капли здравого смысла Ребека.
Шапр прошел на опустевшую кухню, нашел хлеб, сыр и пиво. Когда он нарезал хлеб, в комнату вошла девушка Принца, Паулета. На ней было платье, небрежно обернутое вокруг талии.
— Из-за чего весь этот шум? — раздраженно спросила она. — Что происходит?
— Император перешел границу, — сказал Шарп по-французски.
— Это хорошо, — сказала Паулета.
Шарп рассмеялся, срезая с куска сыра заплесневевший край.
— Намажьте хлеб маслом? — предложила девушка.
— Я не нашел масла.
— Оно в буфете. Сейчас принесу, — улыбнулась Шарпу Паулета. Она не очень хорошо знала стрелка, но он был самый красивый мужчина в штабе Принца. Многие офицеры были привлекательны, но у этого англичанина был такой интересный шрам и такая заразительная улыбка. Она принесла из буфета тарелку с маслом и поставила ее перед Шарпом. — Может хотите яблоко?
— Не откажусь.
Паулета поставила перед собой тарелку с едой и налила немного пива в фарфоровую чашку Принца. Она отхлебнула пива, затем ухмыльнулась.
— Принц сказал мне, что у вас есть женщина во Франции?
Шарпа покоробила такая прямота, но он кивнул.
— Да, из Нормандии.
— Как это? Почему? Расскажите мне. Я хочу знать! Я хочу знать все обо всем и обо всех.
— Мы повстречались в конце войны, — сказал Шарп так, будто это объясняло все.
— И вы влюбились? — страстно спросила она.
— Я думаю, да, — скромно ответил Шарп.
— Здесь нечего стесняться! Я тоже однажды влюбилась. Он был драгун, но он отправился воевать в Россию, бедняга. Больше я его не видела. Он говорил, что женится на мне, но видимо его съели волки или убили казаки, — она вздохнула, вспомнив своего драгуна. — А вы женитесь на вашей французской даме?
— Я не могу. Я уже женат на женщине в Англии.
Паулета пожала плечами.
— Так разведитесь с ней.
— Это невозможно. В Англии развод стоит таких денег, что ты столько даже не видела. Может мне зайти в Парламент и попросить их принять закон специально для моего развода?
— Англичане такие глупые. Я думаю, Принц именно поэтому так любит все английское. Он чувствует себя у вас как дома. — Она рассмеялась. — А вы живете во Франции со своей женщиной?
— Да.
— А почему вы уехали от нее?
— Потому что Император посадил бы меня в тюрьму, а также из-за половинного жалованья.
— Половинного жалованья?
Шарпа ее расспросы и раздражали и развлекали одновременно, но все же он ответил.
— Я получаю содержание от английской армии. Если бы я остался во Франции, то перестал бы получать его.
Во дворе застучали копыта, это полковник Винклер отправился за Принцем. Шарп, радуясь, что ему не приходится скакать куда-либо, начал стягивать свои тугие сапоги. Паулета убрала его руки, стянула сначала один сапог, затем другой.
— Боже, ну и запах! — она со смехом отодвинулась от его ног. — А мадам покинула Францию вместе с вами? — Паулета задавала свои вопросы с простодушием ребенка.
— Мадам и наш ребенок.
Паулета нахмурилась.
— Из-за вас?
Он помедлил, подыскивая ответ поскромнее, но не смог придумать ничего кроме правды.
— Совершенно верно.
Паулета обхватила руками чашку с пивом и посмотрела через открытую дверь во двор, где куры лениво подбирали овес, а собака Шарпа подрагивала во сне.
— Должно быть, ваша французская леди любит вас.
— Я надеюсь, что да.
— А вы?
Шарп улыбнулся.
— Я люблю ее.
— И она здесь, в Бельгии?
— В Брюсселе.
— С ребенком? Сколько ему лет? Это мальчик или девочка?
— Мальчик. Три месяца всего, скоро четыре. Он тоже в Брюсселе.
Паулета вздохнула.
— Как это мило. Я бы тоже пошла за своим мужчиной в другую страну.
Шарп покачал головой.
— Для Люсиль это тяжело. Она ненавидит, что я сражаюсь против ее соотечественников.
— Тогда зачем же вы это делаете? — спросила Паулета негодующим голосом.
— Из-за моего жалованья. Если бы я отказался снова вступить в армию, мне перестали бы выплачивать содержание, а это единственный мой доход. Так что когда Принц пригласил меня, я согласился.
— Но вам же не хотелось? — спросила Паулета.
— Не совсем так. — Это было правдой, в это утро, шпионя за французами, Шарп ощутил, что ему доставляет удовольствие хорошо сделанная работа. Через несколько дней он снова станет солдатом и позабудет о недовольстве Люсиль.
— Значит, вы сражаетесь только за деньги, — произнесла Паулета так, будто ей стало все понятно. — И сколько же вам платит Принц?
— Один фунт, три шиллинга и десять пенсов в день. — Таково было вознаграждение бреве-подполковника в кавалерийском полку и такую сумму Шарп не получал никогда в жизни. Половина жалованья уходила на вознаграждение слугам, но Шарп все равно ощущал себя богачом, ведь это было гораздо больше, чем два шиллинга и девять пенсов, которые он получал как лейтенант на половинном жалованье. Он оставил армию в чине майора, но клерки в штабе Конной Армии считали его майорский чин только как бреве-майор, то есть данный только на период военных действий, и поэтому назначили ему лейтенантское содержание. Война вдруг дала Шарпу неожиданный доход, как и многим другим офицерам на половинном жалованье в обеих армиях.
— А вам нравится Принц? — спросила она.
Это был непростой вопрос.
— А вам? — вопросом на вопрос ответил Шарп.
— Он пьяница, — Паулета не беспокоилась о чувстве такта, просто изливала свое пренебрежение. — А когда не пьян, то выдавливает свои прыщики. Фууу! Я должна возвращаться к нему! — Она посмотрела на Шарпа. — Вы знаете, что он собирался жениться на английской принцессе?
— Да, знаю.
— Она отказала ему. Так теперь он заявляет, что женится на русской принцессе. Ха! Для этого он и годен, для русской. Они втирают масло в кожу, вы знаете это? По всему телу, чтобы не замерзнуть! Наверное, они пахнут. — Она отхлебнула пива, нахмурилась своим мыслям, но быстро вернулась к разговору. — А ваша жена в Англии. Она знает, что у вас уже другая женщина?
— У нее самой другой мужчина.
Эта фраза привела Паулету в изумление.
— Значит все в порядке?
— Нет, — Шарп улыбнулся. — Они украли мои деньги. Когда-нибудь я вернусь и заберу их назад.
Она уставилась на него.
— Вы его убьете?
— Да, — он так просто произнес это слово, что она сразу же поверила.
— Я бы хотела, чтобы мужчина убил ради меня, — вздохнула Паулета, затем с тревогой посмотрела на Шарпа потому, что тот внезапно предостерегающе поднял руку. — Что такое?
— Тссс! — Он встал и тихонько подошел к открытой двери. Ему показалось, что где-то вдалеке раздавалась мушкетная стрельба. Он не был уверен, ибо звук был едва уловим. — Вы слышали что-нибудь? — спросил он девушку.
— Нет.
— Вот, снова! Слушайте! — Он снова услышал звук, будто разорвали кусок парусины. Где-то, и не очень далеко, шла драка. Шарп посмотрел на флюгер и увидел, что ветер южный. Он подбежал к двери, ведущей в дом. — Ребек!
— Я слышал! — Барон уже стоял в дверях. — Как далеко?
— Бог знает, — Шарп встал рядом с Ребеком. Ветер гонял пыль по улице. — Миль пять или шесть?
Звук исчез, и топот копыт заглушил любые попытки услышать его снова. Шарп посмотрел на главную улицу, ожидая увидеть как своих всадников, так и французских драгун, скачущих по деревне, но это быль лишь Принц Оранский, пересевший с кареты в седло лошади из эскорта. Эскорт въезжал в деревню вместе с помощниками, которые привели Принца обратно.
— Какие новости, Ребек? — Принц спрыгнул с седла и вбежал в дом.
— Только то, что мы вам уже сообщили, — Ребек проследовал за Принцем в комнату с картами.
— Хм, Шарлеруа? — Принц грыз ноготь, глядя на карту. — От Дорнберга есть что-нибудь?
— Нет, сэр. Но если вы прислушаетесь, то услышите на юге стрельбу.
— Монс? — тревожно спросил Принц.
— Никто не знает, сэр.
— Так выясните это! — резко сказал Принц. — Мне нужен доклад от Дорнберга. Вы сможете послать его вслед за мной?
— Вслед за вами? — нахмурился Ребек. — Но куда вы отправляетесь, сэр?
— В Брюссель, разумеется! Кто-то же должен доложить Веллингтону, — он посмотрел на Шарпа. — Я в высшей степени надеюсь на ваше присутствие на балу.
Шарп с трудом погасил желание пнуть Его Королевское Высочество в его королевский зад.
— Так точно, сэр, — ответил он.
— И наденьте голландский мундир. Почему вы вообще его еще не надели?
— Я переоденусь, сэр, — Шарп, несмотря на постоянные требования Принца еще не купил себе голландский мундир.
Ребек, догадываясь, что Принц все равно хочет танцевать, несмотря на новости о французском вторжении, прочистил горло.
— Но ведь бал в Брюсселе отменят, сэр?
— Ну, пока его не отменили, — недовольно сказал Принц, затем повернулся к Шарпу. — Я хочу, чтобы вечером вы были в парадной форме. Это значит золотое шитье, два эполета, также с золотым шитьем. Бальную шпагу, Шарп, вместо вашего мясницкого ножа. — Принц улыбнулся, как бы смягчая свой приказ, затем указал пальцем на своих голландских помощников. — Пойдем, Винклер, здесь больше нечего делать, — он быстрым шагом покинул комнату. Ребек стоял, плотно сжав губы, и молчал.
Звук копыт быстро затих в такой жаре. Ребек снова прислушался, не услышал никаких выстрелов, затем ткнул в карту указкой из слоновой кости.
— Его королевское высочество совершенно прав, Шарп, вам следует носить голландский мундир.
— Все собираюсь прикупить его.
Ребек улыбнулся.
— Я могу одолжить вам один из своих на сегодняшний вечер.
— В задницу этот вечер. — Шарп повернулся к карте. — Хотите, чтобы я поехал в Монс?
— Я уже послал Гарри, — Ребек подошел к открытому окну и всмотрелся в марево. — Возможно, там ничего и не происходит, — тихо произнес он, как будто разговаривая сам с собой. — Возможно, мы все ошибаемся насчет Монса. Возможно, Наполеон ломиться в парадную дверь и игнорирует черный ход.
— Сэр?
— Это дверь с двумя створками, Шарп, во что это такое, — резко начал говорить Ребек, подходя к карте. — Пруссаки — это левая створка, а мы — правая, и когда Наполеон толкнет в стык между двумя створками, то они разойдутся в стороны и дверь окажется открытой.
— Может это как раз то, что он задумал?
Шарп посмотрел на карту. Дорога от штаба Принца Оранского шла на восток через Нивель и вливалась на главную дорогу от Шарлеруа на одном из перекрестков. Если перекресток потерян, то Наполеон уже разделил дверь надвое. Британцы и голландцы беспокоились за Монс, а Шарп взял кусок угля и обвел этот перекресток жирным кругом.
— Вот замок от двери, Ребек. Какие войска ближе всех к перекрестку?
— Веймарская бригада, — Ребек увидел важность этого перекрестка. Он выскочил за дверь и окликнул клерков.
— Мне поехать туда? — предложил Шарп.
Ребек кивнул.
— Но ради всего святого, Шарп, посылайте мне новости. Я не хочу оставаться в неведении.
— Если французы взяли этот чертов перекресток, мы все окажемся в неведении. И надолго. Я позаимствую одну из лошадей Принца. Моя еле дышит.
— Возьмите двух. И пусть лейтенант Доггет едет с вами. Он сможет доставить ваше донесение.
— У этого перекрестка есть название? — Это был важный вопрос, ведь в донесении все должно быть предельно точным.
Ребек поискал на столе более подробную карту, которые рисовали Королевские инженеры и распространяли во все штабы.
— Он называется Катр-Бра.
— Четыре Герба?
— Так его здесь называют. Катр-Бра. Четыре Герба. Как раз то, что надо, чтобы поместить на двухстворчатую дверь.
Шарп не ответил на шутку. Он крикнул лейтенанта Доггета, затем прошел на кухню и натянул сапоги. Через открытую дверь прокричал приказ седлать трех лошадей, две для себя и одну для Доггета.
— И отвяжите собаку!
Приказы для Принца Веймарского, запечатанные ребековской копией личной печати Принца Оранского, доставили через десять минут. Ребек лично принес их и вручил Шарпу, уже сидевшему в седле.
— Помните, что от вас ожидают присутствия на танцах? — улыбнулся Ребек Шарпу.
Паулета вышла во двор и облокотилась на освещенную солнцем стену. Она улыбнулась Шарпу, уже выезжавшего со двора на лошади Принца.
— Будь осторожен, англичанин, — крикнула она.
Двор штаба был полон лошадьми штабных офицеров, они все были встревожены дальней мушкетной стрельбой, все стеклись сюда из всех штабов бригады в поисках информации и возможных приказов. Шарп послал девушке Принца воздушный поцелуй и поскакал в сторону перекрестка.

Глава 5

Спальня Джейн Шарп в Брюссельской гостинице на рю-Ройаль пахла уксусом, которым ее горничная обрызгала комнату для дезинфекции. В очаге стояла маленькая металлическая чаша с серным порошком, чтобы избавить комнату от остатков пагубного воздуха, который мог остаться после обработки уксусом. Джейн жаловалась на эти грязные крошечные комнаты, но, по крайней мере, здесь не было риска подхватить какую-нибудь заразу. Предыдущим жителем был какой-то швейцарский торгаш, которого выселили, чтобы освободить номер для английского аристократа и его дамы, и у Джейн было подозрение, что у швейцарца, как и у всех иностранцев, было полно всяких заразных болезней. От зловонной смеси уксуса и сгоревшей серы у Джейн болела голова, но, вообще-то говоря, она чувствовала себя так с тех пор как приехала из Англии.
Лорд Джон Розендейл, красивый и статный в белых бриджах, шелковых чулках, черных танцевальных башмаках, отделанном золотым орнаментом сюртуке с высоким голубым воротником и двумя золотыми эполетами, плетеными золотыми нитями, стоял возле окна спальни и разглядывал крыши домов.
— Я не знаю, будет ли он там или нет. Просто не знаю. — Он уже в двенадцатый раз произносил эти слова, но все это было недостаточно для Джейн, которая, обнаженная по пояс, сидела возле туалетного столика.
— Почему же это неизвестно точно? — недовольно спросила она.
— Что ты хочешь, чтобы я сделал? — Лорд Джон приписывал вспыльчивый нрав Джейн ее расстроенному пищеварению. Северное море не сошлось с ней характерами, а путешествие до Брюсселя в карете не избавило ее от морской болезни. — Ты хочешь, чтобы я запросил Брэн-ле-Конт?
— Почему бы и нет, если он нам ответит?
— Брэн-ле-Конт — это не человек, это деревня где располагается штаб Принца.
— Я не думаю, — она замолчала, чтобы промокнуть щеки туалетной водой с лимоном, от которой лицо и груди становились мертвенно бледными, что было модно. — Я не думаю, — продолжила она, — что Принц Оранский, какой бы он ни был, захочет представить Ричарда на балу как офицера штаба! У Ричарда манеры совсем не штабного офицера. Будет выглядеть также, как когда-то Римский Император сделал свою лошадь консулом. Это безумие! — Она была не совсем честной. Джейн знала, каким отличным солдатом был ее муж, но женщина, бросившая своего мужа и лишившая его состояния, быстро учится клеветать на него, дабы оправдать свои собственные действия. — Ты согласен, что это безумие? — она яростно посмотрела на Розендейла, который мог только кивнуть. Лорд Джон подумал, что Джейн необыкновенно красива, но она также и слегка пугала его. Ее волосы, завитые свинцовыми бигудями, создавали великолепный ярко-золотой ореол вокруг головы, но теперь, когда она была в ярости, волосы придавали ей сходство с медузой-горгоной.
Джейн повернулась обратно к зеркалу. Она могла часами просиживать за туалетным столиком, глядя на свое отражение: так художник может разглядывать свою работу в поисках последнего штришка, способного превратить прелестную картину в шедевр.
— Скажи, у меня на щеках есть румянец? — спросила она лорда Розендейла.
— Да, — он улыбнулся довольный, что Джейн сменила тему разговора. — Ты выглядишь совершенно выздоровевшей.
— Черт, — она сердито посмотрела на свое отражение. — Должно быть, это все из-за жары. — Она повернулась к горничной, появившейся из приемной с двумя платьями, золотым и белоснежным, которые приготовила для проверки Джейн. Джейн ткнула пальцем в бледно-золотистое платье и вернулась к зеркалу. Она обмакнула палец в румяна и очень заботливо покрасила соски. Затем снова принялась пудрить лицо. Столик был заполнен флакончиками и пузырьками; тут был и бергамот, и мускус, eau de chipre, eau de luc,  бутылочка духов Sans Pareil , обошедшихся лорду Джону в кругленькую сумму. Но он не обижался, такие подарки делали Джейн еще более прекрасной и желанной. Общество неодобрительно относилось к подобным прелюбодейным отношениям, особенно выставляемым напоказ, но лорд Джон считал, что красота Джейн извиняет все на свете. Он даже не допускал и мысли о том, что может ее потерять. Он был влюблен по уши.
— А что будет, если Ричард появится сегодня на балу? — спросила Джейн, внимательно разглядывая себя в зеркале.
Лорд Джон вздохнул про себя, возвращаясь к окну.
— Он бросит мне вызов, разумеется, а потом будет дуэль перед завтраком. — Он сказал это беззаботно, но на самом деле ужасно боялся встать лицом к лицу с Шарпом на дуэли. Для Лорда Джона Шарп был убийцей, натренированным в бесчисленных сражениях и убившим кучу людей, а лорд Джон убивал только лисиц. — Мы можем не пойти на бал, — с надеждой сказал он.
— И все будут говорить, что мы трусы? — Джейн была лишь любовницей, ей редко выпадала возможность присутствовать в высшем свете, и она не желала упускать такой шанс показать себя на балу герцогини. Даже расстроенное пищеварение не могло бы удержать Джейн от танцев, и она на самом деле не боялась встретить на балу своего мужа, ибо прекрасно знала его отвращение к танцам и пышным мундирам, но все-таки даже небольшая возможность встретиться с ним заставляла ее задуматься.
— Я постараюсь избежать встречи с ним, — сказал лорд Джон.
Джейн аккуратно проверила пальцем, подрумянились ли ее соски.
— А как скоро начнется сражение?
— Мне сказали, что Веллингтон не ждет французов до июля.
Джейн скорчила недовольную гримасу, затем встала и подняла тонкие руки, чтобы горничная могла одеть сверху тонкое платье.
— Ты знаешь, что случается в битвах? — спросила она лорда Джона из-под платья.
Это был слишком общий вопрос, и лорд Джон не сразу смог определиться с ответом.
— Как правило, множество разных неприятных вещей, я полагаю, — наконец ответил он.
— Ричард говорил мне, что в бою часто убивают непопулярных офицеров свои же солдаты, — Джейн повертелась перед зеркалом, убеждаясь, что платье сидит отлично. Платье было с высокой талией и большим декольте; модный полупрозрачный кусок ткани соблазнительно оттенял ярко накрашенные соски. Многие женщины, несомненно, будут одеты в такие платья, но ни одна из них, думала Джейн, не осмелится одеть его без белья, как одела Джейн. Удовлетворившись, она села на стул, а горничная начала распускать бигуди и распускать кольца волос.
— Он говорил мне, что все равно никто не может точно сказать, что случилось, потому что в бою шум, дым и неразбериха. Короче говоря, битва — это идеальное место, чтобы совершить убийство неугодного офицера.
— И ты допускаешь, что я могу убить Шарпа? — Лорд Джон был искренне шокирован подобным бесчестным предложением.
Джейн действительно намекала на такую возможность, но она не могла напрямую сказать об этом.
— Я допускаю, — солгала она, — что он не захочет рисковать, устраивая с тобой дуэль, а вместо этого убить тебя во время сражения. — Она окунула палец в ароматические тени и подкрасила глаза. — Этот человек невероятно горд и невероятно жесток.
— Ты пытаешься меня испугать? — Лорд Джон попытался закончить этот разговор.
— Я пытаюсь укрепить твой дух. Он угрожает твоей жизни и нашему счастью, поэтому я хочу, чтобы ты предпринял меры для нашей защиты. — Джейн не осмелилась выразить свой намек об убийстве, но не смогла удержаться от еще одной приманки. — Возможно, для тебя британская винтовка будет поопаснее французского оружия.
— Французы могут сами позаботиться о нем, — тревожно сказал лорд Джон.
— У них была куча возможностей для этого и ранее, — кисло сказала Джейн, — но они не преуспели в этом.
Затем она встала, полностью готовая. Ее волосы, расплетенные, украшенные драгоценностями и перьями обрамляли небесную красоту, поразившую лорда Джона. Он склонился, поцеловал ее руку и повел вниз, где их ждала карета. Настало время танцев.

* * *

Его Светлость принц Бернард Саксен-Веймарский взглянул на приказы Ребека, что-то буркнул в знак согласия и протянул бумагу своему заместителю.
— Передайте Принцу, что к перекрестку мы подойдем через час, — сказал он Шарпу.
Шарп не сказал ему, что Принц Оранский не имел отношения к этим приказам. Он поблагодарил Его Светлость, поклонился и освободил ему дорогу к гостинице, которая была штабом Принца Веймарского. Лейтенант Саймон Доггет, удерживавший Носатого от охоты на кур, заполнявших гостиничный двор, последовал за Шарпом с дороги.
— Ну, сэр? — спросил он Шарпа, однако немного нервным голосом, говорившим о том, что он опасается встретить отповедь за дерзость.
— Через час он будет у перекрестка с четырьмя тысячами людей. Будем надеяться, что ублюдки могут сражаться. — Веймарские войска состояли из немцев на службе у голландцев, в прошлой кампании воевали на стороне Императора, и даже сам Принц Веймарский не был уверен, станут ли его люди драться против своих бывших товарищей.
Доггет скакал рядом с Шарпом на восток. Как и многие другие англичане на службе у Принца Оранского, Доггет был учеником Итона. Теперь он служил лейтенантом в Первом гвардейском пехотном полку, но был послан к Принцу Оранскому, отец Доггета был старым другом барона Ребека. Доггет был светловолосым, белолицым и, на взгляд Шарпа, слишком уж юным. Ему было восемнадцать, он никогда не бывал в сражении, и очень боялся прославленного подполковника Шарпа, которому было тридцать восемь лет и который уже потерял счет сражениям, в которых участвовал.
И сейчас Шарпа ожидала еще одна битва; на перекрестке, связывавшем две армии.
— Если французы уже взяли Катр-Бра, ты поскачешь к Принцу Веймарскому и предупредишь его, — сказал Шарп Доггету. — Затем отправишься к Ребеку и сообщишь ему плохие новости.
— Да, сэр, — ответил Доггет и осмелился задать вопрос. — А что вы будете делать, сэр? Если французы захватили перекресток, я имею ввиду?
— Я поскачу в Брюссель и скажу Веллингтону, чтобы он побыстрее убегал.
Доггет ждал, что Шарп улыбнется собственной шутке, но Шарп не шутил. И дальше они молча ехали вдоль живых изгородей, пестрых от ранних всходов наперстянки. За живыми изгородями раскинулись кукурузные поля. Над полями летали ласточки и грачи. Шарп повернулся в седле и взглянул на западное небо, все еще затянутое тучами, хотя между тучами были видны большие разрывы, сквозь которые проходили жаркие солнечные лучи. Уже вечерело, до начала сумерек оставалось еще примерно четыре часа. Через неделю наступят самые длинные ночи в году, и в этих широтах канонир сможет прекрасно разглядеть цель для своей двенадцатифунтовой пушки даже в десять вечера.
Они проехали мимо рощицы, растущей возле дороги, и впереди совершенно неожиданно возникла полоска вымощенной булыжником дороги. Шарп непроизвольно остановился, увидев несколько домов, обозначающих перекресток Катр-Бра.
На перекрестке не было ничего такого, что могло быть для них угрозой. Ни на дороге, ни на перекрестке не было войск. Шарп ткнул лошадь каблуками и снова тронулся вперед.
К северу от перекрестка из домов поднимались струйки дыма, говорившие о том, что жители готовят себе ужин. Возле единственного каменного здания играла с котятами маленькая темноволосая девочка. Дорогу переходили три гуся. Перед покрытым соломой домом сидели три пожилые женщины в шляпах и платках. В саду рылась свинья, а с фермы доносилось коровье мычанье. Одна из женщин, должно быть, заметила приближение Шарпа и Доггета, потому что внезапно позвала девочку и та подбежала к ней. Позади деревни была еще одна дорога, уже не мощенная, которая поднималась на холм и вела на восток.
— Вы понимаете важность этой дороги? — показал Шарп Доггету на эту маленькую дорогу, по которой они и ехали.
— Нет, сэр, — честно ответил Доггет.
— Это дорога соединяет нас и прусскую армию. Если французы перережут эту дорогу, то они выиграют эту чертову кампанию. — Шарп проехал перекресток, дотронулся до шляпы, приветствуя пожилых леди, с опаской смотревших на двух всадников, и повернулся посмотреть на дорогу, ведущую на Шарлеруа. Дорога была пустынной, но это была та самая дорога, на которой Шарп утром видел французов. Это было лишь в двенадцати милях к югу от этого перекрестка, но ни одного француза здесь не было. Они остановились? Вернулись? Шарп испугался, а не поднял ли он ложную тревогу и не были ли те утренние войска лишь уловкой. Или может французы уже прошли перекресток и находятся возле Брюсселя? Нет. Он быстро избавился от своего страха, ведь не было видно ни единого признака того, что здесь прошла армия. Рожь по краям дороги не была вытоптана, и на самой дороге не было видно колеи, которую оставляют тяжелые орудия. Так где же, черт побери, французы?
— Давай найдем ублюдков, — буркнул Шарп, и когда он это сказал, то удивился тому, как быстро он снова начал называть так своих старых врагов. Он жил в Нормандии семь месяцев, изучил французский язык и полюбил французскую сельскую местность, но теперь он заговорил о французах так, будто никогда не встречал Люсиль. От этой странной мысли он заскучал по дому. Дом Люсиль претенциозно назывался chateau , хотя это была всего лишь большая ферма с зубчатой башней, напоминающая проезжавшим мимо, что когда-то это здание было маленькой крепостью. Теперь chateau  был домом Шарпа, первым домом, который он мог так назвать. Поместье за годы войны было запущено, и Шарп начал трудоемкую работу по его восстановлению. Если бы не возвращение Наполеона, то сейчас Шарп собирал бы урожай яблок, но вместо этого ехал верхом по пыльной бельгийской дороге в поисках врага, который таинственно исчез.
Дорога постепенно спускалась к броду. Слева от Шарпа втекал в озеро ручей, а впереди него за бродом слева от дороги стояла ферма с арочным въездом. Из-под арки на двух солдат подозрительно посмотрела женщина, затем вошла во двор и захлопнула тяжелые ворота. Шарп остановил лошадь посреди брода и дал лошадям напиться. Ярко-голубые бабочки летали в камышах. Вечер был жарким, было тихо, доносилось только журчание воды в ручье и шорох колосьев ржи на ветру. Казалось нереальным, что скоро это может стать полем битвы, и хоть это было невозможно, Шарп начал сомневаться в том, что он видел утром. Куда же, к дьяволу, подевались французы?
Он тронул лошадь, выбрался из ручья и начал взбираться на склон. Из фермы доносился собачий лай и Носатый залаял в ответ, пока Шарп ни приказал ему замолчать. Доносился такой уже привычный запах навоза. Шарп ехал медленно, будто быстрая езда могла нарушить этот тихий летний вечер. По сторонам дороги не было ограждений, только широкие полосы травы, посреди которой росли чеснок, наперстянка, водосбор и зеленчук. Под старыми терновыми кустами были заманчивые прохладные тени. Тревожно пробарабанил заяц и умчался в заросли ржи. Вечер был необычайно приятный, теплый, залитый солнечным светом, пробивающимся сквозь облака на западе.
Около мили слева Шарп увидел крыши еще двух ферм, а справа располагалось кукурузное поле, сквозь которое пролегала извилистая тропинка. Может, он приехал не на тот перекресток? Шарп испугался, что это не дорога Шарлеруа — Брюссель. Подполковник достал карту, из которой следовало, что он находится на правильном месте, но карты были крайне неточны. Он поискал какой-нибудь указатель, но ничего такого не было видно. Может, утром ему все привиделось? А мушкетная стрельба в полдень? Но Ребек тоже слышал ее. Так где же французы? Они что, испарились от жары?
Дорога немного поворачивала направо. Рожь была такой высокой, что Шарп не мог рассмотреть ничего за поворотом. Он открыл кобуру, где хранилась винтовка, и подозвал Носатого. Саймон Доггет, ехавший неподалеку от Шарпа, казалось, разделял опасения Шарпа. Двое мужчин остановили лошадей.
Они стояли у поворота. Впереди была развилка, на которую падала тень двух больших каштановых деревьев. Главная дорога шла налево, а маленькая тропа — направо. Позади развилки смутно, из-за растущей ржи, виднелась деревня. Сверившись с картой, Шарп узнал, что ее название Фрасне.
— Нам надо поскорее добраться до той деревни, — сказал Шарп.
— Да, сэр.
Этот короткий разговор несколько снял нервозность и они пустили лошадей рысью. Шарп наклонил голову, проезжая под ветвями каштана и в пятистах ярдах вдали увидел широкую деревенскую улицу.
Он снова остановил лошадь. Улица была пустынна. Он достал морскую складную подзорную трубу, которую купил в Каннах вместо потерянной в Тулузе, и направил тяжелый оптический инструмент на деревню.
Возле здания, которое, должно быть, было деревенской гостиницей сидели трое мужчин. Женщина в черной юбке вела осла, нагруженного сеном. К церкви бежали два ребенка. Вдруг Шарп застыл.
— Господи Иисусе!
— Сэр! — тревожно спросил Доггет.
— Мы нашли ублюдков! — удовлетворенно сказал Шарп.
Французы не испарились, и не оказались его фантазией. Они были во Фрасне. На дальнем краю деревни показался батальон французской пехоты. Должно быть, они пели, Шарп конечно ничего не мог слышать, но видел, как в унисон открывались их рты. Батальон был одет в синие мундиры, как и большинство французской пехоты.
— Там батальон вольтижеров, — сказал Шарп Доггету. — Легкая пехота. Стрелки. А где же драгуны, черт возьми? — Он поводил подзорной трубой в стороны, но не заметил ни одного всадника.
Доггет достал свою трубу и тоже навел ее на французов. Это были первые вражеские войска, которых он увидел, и их вид заставил его побледнеть. В ушах у него застучало. Он часто представлял как впервые увидит врага, но это стало для него неожиданным.
— Сколько их тут, сэр? — спросил он.
— Сотен шесть, — предположил Шарп. И они очень самоуверенные ублюдки, раз идут без кавалерийских дозоров. Единственными всадниками были десяток офицеров, но он знал, что кавалерия и пушки были неподалеку. Ни один генерал не отпустит стрелков так далеко от основных сил. Он повернулся к Доггету. — Возвращайся в Катр-Бра. Дождись Принца Веймарского. Передай ему мои приветствия и скажи, что здесь как минимум батальон французских стрелков. Тактично предложи ему наступать побыстрее и запереть их здесь. Бери Носатого и запасную лошадь и жди меня на перекрестке. Понял?
— Да, сэр. — Доггет развернул лошадь, свою и запасную. — А вы что станете делать, сэр?
— Буду присматривать за ублюдками. Если услышишь стрельбу, не волнуйся. Дай Носатому пинка, если с ним будут какие-нибудь проблемы.
Доггет ускакал, за ним побежал Носатый, а Шарп спешился и повел лошадь под каштановые деревья возле развилки. Прямо под деревьями валялась тяжелая борона. Шарп привязал к ней лошадь и достал из кобуры винтовку. Проверил, заряжено ли оружие и вставлен ли кремень.
Шарп пошел обратно от деревьев, прячась во ржи на западной стороне дороги. Он монотонно бежал в сторону деревни.
Французы не остановились во Фрасне, они шли прямо в сторону Шарпа. Шарп считал, что им приказано взять перекресток Катр-Бра до наступления ночи. Если Принц Веймарский дойдет до перекрестка раньше, и если его люди станут сражаться, французы не смогут этого сделать, но оставалось слишком мало времени.
Шарп хотел замедлить наступление французов. Даже несколько минут могут стать решающими. Он лег в ямку возле дороги, наполовину скрытый ореховым кустом. Никто из приближающихся французов его не заметил. Он протолкнул винтовку сквозь траву, сдвинул свою шляпу назад, чтобы не мешала.
Он ждал. Пистолет за поясом вдавился в живот. Трава была теплой и сырой. Днем ранее прошел дождь, и почва была все еще влажная. Ползущая по стебельку травы божья коровка переползла на промасленный ствол винтовки. Французы шли совершенно беззаботно. Вдоль дороги протянулись длинные тени. Этот летний вечер был столь прекрасен, будто сам Господь благословил его.
На противоположной обочине появился заяц, постоял немного и быстро побежал подальше от приближающейся пехоты. Французы были в трехстах ярдах от Шарпа, маршируя в четыре шеренги. Шарп уже мог слышать их громкое пение. Впереди колонны на лошади серой масти ехал офицер. На нем был кивер с красным плюмажем и высокий красный воротник на расстегнутом мундире. Плюмаж качался в такт шагов лошади. Шарп прицелился в плюмаж зная, что на таком расстоянии пуля как раз попадет в лошадь.
Он выстрелил. С резким криком с поля повзлетали птицы.
Дым брызнул в правый глаз Шарпа, а в щеку попали кусочки сгоревшего пороха. Медный приклад винтовки с силой впечатался в плечо. Шарп откатился в заросли ржи даже раньше, чем умолкло пение, даже не посмотрев на результат выстрела, и начал перезаряжать винтовку. Оттянуть затвор, высыпать порох в еще дымящееся дуло, скомкать бумагу от патрона, затолкать в ствол, теперь пулю. Он вытащил шомпол, всунул его в ствол и вытащил обратно. В ответ не прозвучало ни единого выстрела. Он вновь вкатился в тень от орешины, где все еще клубился дымок.
Колонна остановилась. Офицер слез с лошади, которая теперь стояла на обочине. Над головой парили птицы. Офицер был не ранен, и вроде бы ни в кого из людей пуля не попала. Может быть лошадь ранена? Шарп вытащил из-за пояса пистолет, взвел курок и положил перед собой. Затем снова прицелился из винтовки, на этот раз в человека в первой шеренге.
Он выстрелил из винтовки. И сразу же из пистолета. Второй выстрел не достигнет цели, но это может заставить французов подумать, будто впереди целая группа врагов. Шарп снова откатился вправо, теперь подальше, чем в прошлый раз.
Выпалили французские мушкеты. Шарп услышал, как тяжелые свинцовые пули свистят над ним во ржи, но ни одна не прошла близко к нему. Шарп заряжал винтовку быстро, следуя процедуре, досконально изученной еще двадцать два года назад. Раздался очередной залп французов, палящих вслепую в заросли ржи.
Шарп тоже выстрелил не глядя, просто направив винтовку в сторону колонны. Он зарядил винтовку даже без шомпола, просто постукивая прикладом по земле. Выстрелив, он почувствовал вполовину более слабый удар по плечу из-за того, что пуля прошла всего лишь половину длины ствола. Будет хорошо, если она пролетит хотя бы сотню ярдов, но важно было не это. Важно было стрелять быстро, а не метко, чтобы убедить французов, будто они столкнулись с сильным пикетом.
Он выстрелил еще раз из наспех заряженной винтовки и побежал назад параллельно дороге. Он пробивался через заросли высокой ржи к каштанам, затем повернул направо, побежал через дорогу и услышал выстрелы мушкетов французов, увидевших его, но к тому времени как они спустили курки, он уже спрятался за деревьями. От выстрелов лошадь нервничала и вращала глазами.
Шарп перезарядил винтовку, на этот раз, затолкав пулю как надо, и отвязал лошадь. Это был крупный жеребец черной масти, один из лучших в конюшне Принца, и Шарп надеялся, что животное привычно к битвам. Многие погибали оттого, что их лошади, непривычные к звукам выстрелов, впадали в панику. Он впрыгнул в седло и вложил винтовку в кобуру. Затем повел лошадь по кругу на восток и въехал в ржаное поле. До сих пор французы стреляли в поле слева от себя, но теперь увидели офицера справа.
Крик сказал Шарпу, что его точно заметили. Рожь скрывала его от рядовых, и только те офицеры, которые сидели на лошадях могли видеть стрелка. Шарп помахал рукой так, как будто подзывал ближе шеренгу своих стрелков. Французские офицеры знали, что высокая рожь могла скрывать пару батальонов.
Со стороны французов зазвучала труба. Шарп описал полукруг, заходя французам во фланг, давая понять, что готовиться атака с фланга, затем поскакал назад к Катр-Бра. По нему раздался залп, но из-за расстояния он оказался бесполезен. После залпа трое французских офицеров поскакали за ним, но они не представляли никакой угрозы для Шарпа, мчащегося во весь опор. Он поскакал на север, подумывая еще пострелять из винтовки из фермы возле брода.
Слева от него раздался стук копыт и Шарф увидел еще одного французского офицера, скачущего галопом по дороге. Шарп подстегнул своего жеребца, но земля под растущей рожью была тяжелой для лошади; почва была влажной и на ней все еще оставались борозды от плуга, поэтому жеребец не мог состязаться с лошадью француза, которая скакала по мощеной дороге. Жеребей споткнулся, и Шарп чуть не вылетел из седла, а когда восстановил равновесие, то увидел, что француз уже свернул с дороги и скакал прямо на него с обнаженной саблей в руке. Француз был очень молод, вероятно — лейтенант, не старше.
Черт бы его побрал. Во всех армиях находились офицеры, которым надо было непременно доказать свою отвагу в сражении один на один. Дуэли также помогали карьере. Если молодой французский лейтенант захватит лошадь и оружие Шарпа, то он станет героем. Может быть, его даже произведут в капитаны.
Шарп притормозил свою лошадь и вытащил из ножен свой громоздкий палаш.
— Скачи обратно, — крикнул он по-французски.
— Только когда вы будете мертвы, месье , — весело сказал француз. Он выглядел таким же юным, как и Доггет. Его лошадь, как и лошадь Шарпа, замедлила ход на рыхлой почве ржаного поля, но он уже был близко от Шарпа.
Шарп выставил руку с палашом вперед. Лейтенант, как и все французские стрелки, носил легонькую изогнутую сабельку: отличное оружие для широкого замаха, но не годную для точных и резких выпадов. Этот человек, жаждущий пролить кровь врага, чуть свернул в сторону, склонился с седла, чтобы нанести резкий удар сверкающей саблей.
Шарп легко парировал удар, просто поставив свой палаш вертикально. Удар металла об металл отдался в руку, затем он ткнул жеребца каблуками и выехал на дорогу. Француз пролетел мимо него и теперь неуклюже старался развернуться в зарослях ржи.
Шарп всего лишь хотел выехать на дорогу. Ему не требовалось никому ничего доказывать в схватке один на один. Он взглянул через плечо и увидел трех других офицеров, которые были всего в двух сотнях ярдов от него, затем справа раздался боевой клич, это французский лейтенант, наконец, развернул лошадь и ринулся в новую атаку. Он приближался сзади и слегла справа от Шарпа. Это было большой глупостью, ведь это значило, что французу придется махнуть саблей через туловище собственной лошади.
— Не будь глупцом! — крикнул ему Шарп.
— Ты струсил, англичанин? — засмеялся лейтенант.
Шарп почувствовал гнев, холодную ярость, из-за которой, казалось, все замедлилось и стало очень четким. Он даже разглядел небольшие усы над оскаленным ртом. Кивер французы был красным, с бело-голубой кокардой и медной подложкой с кожаной нашлепкой под подбородком. Лошадь лейтенанта качала головой и хрипела, высоко поднимая ноги. Сабля лейтенанта, до блеска отполированная, отражала свет вечернего солнца. Шарп держал свой палаш рядом со стременем лезвием вниз, будто бы и не собирался сражаться. По длинному клинку хлестали колосья. Он специально пустил жеребца медленным шагом, давая лейтенанту догнать его, но, за мгновение до того как сабля опустилась ему на шею, Шарп резко дернул палаш назад и вверх.
Тяжелый клинок жестоко врезал по морде лошади лейтенанта. Животное встало на дыбы, кровь хлестала из разрезанной морды. А Шарп уже направил своего жеребца поперек. Лейтенант отчаянно пытался не выпасть из седла. В попытке обрести равновесие он взмахнул рукой с зажатой в ней саблей, затем вскрикнул, увидев тяжелый палаш, приближающийся к его горлу. Он попытался увернуться, но лошадь упала на передние ноги и лейтенант вылетел из седла кувырком.
Шарп держал свой палаш направленным лейтенанту в горло и когда лейтенант упал на лезвие, еле удержал локоть. Лезвие разрезало кожу и мышцы и из шеи француза хлынула кровь. Его крик сразу же умолк. Он смотрел на Шарпа пока умирал; в его взгляде смешались и удивление и сожаление, а струи крови, сверкая на солнце, брызнули на руку и плечо Шарпа. Пятна крови попали и на лицо, затем француз свалился с лошади, и лезвие высвободилось из тела.
Шарп повернул жеребца прочь. Он подумал было забрать лошадь лейтенанта, но не хотел обременять себя лишним животным. Он увидел, как другие три офицера притормозили. Шарп отсалютовал им окровавленным палашом и направился к дороге.
Там он остановился, вытер клинок о штаны и убрал палаш в ножны. Его рука была покрыта кровью француза, насквозь промочив рукав его старого мундира. Он сморщил нос от запаха свежей крови, затем достал заряженную винтовку из кобуры. Три офицера наблюдали за ним, но не пытались подъехать ближе.
Шарп смотрел на поворот дороги возле каштановых деревьев. Через минуту там появились первые французские стрелки. Они остановились, увидев Шарпа, прыгнули по сторонам, но на расстоянии пятидесяти ярдов винтовка была смертоносным оружием и одного из них пуля Шарпа смела.
Но на таком расстоянии и французские мушкеты были почти такими же точными, как и винтовка Бейкера. Шарп ткнул лошадь каблуками, поскакав по дороге вниз. Он досчитал до восьми, затем резко повернул налево в поле и в этот момент залп французов пролетел в том месте, где только что был его жеребец.
Они промахнулись. Шарп поскакал вниз по дороге, пока не достиг ручья, дал жеребцу напиться, перезарядил винтовку и убрал оружие в кобуру. Затем, довольный, что теперь французы будут постоянно опасаться пикетов и засад, посмотрел на запад в сторону облаков, и вздохнул полной грудью.
Он понял, какой опасности подвергался. Все время после сражения возле Тулузы его посещали сны об этой битве; он постепенно избавлялся от страха, который ощущал в последние дни войны. И непонятно было, откуда взялся этот страх: сражение под Тулузой было гораздо менее страшным, чем все битвы в Испании, но Шарп не мог забыть ни свой ужас от сражения под Тулузой, ни облегчение, когда наступил мир. Он повесил изношенный палаш над буфетом в кухне Люсиль и объявил, что никогда больше не достанет затупившийся клинок из ножен. И впервые с Тулузы раздумывал, ушел ли его страх.
Теперь, держа свою промокшую от крови правую руку на весу, он нашел ответ. Рука не дрожала; а при Тулузе она тряслась как у паралитика. Шарп медленно сжал руку в кулак. Он обрадовался, почувствовав, как к нему возвращается хладнокровие, но одновременно устыдился тому, что радуется этому.
Шарп посмотрел вверх на облака. Он заверил Люсиль, что поехал сражаться только из-за жалованья, которое перестанут выплачивать, если он откажется, но на самом деле он хотел узнать, способен ли он еще на что-то, или, подобно орудию, которое много стреляет и изнашивает ствол, он тоже поизносился как солдат. Теперь он знал это, и это получилось так легко. Молодой лейтенант сам налетел на лезвие, а Шарп ничего не почувствовал. У него даже не усилилось сердцебиение, когда он убил человека. Двадцать два года сражений приучили его к этому, и результатом стало то, что еще одна французская мать будет оплакивать сына.
Он посмотрел на юг. Среди колосьев не было движения. Французы, должно быть, подсчитывали потери, а офицеры всматривались на север в поисках несуществующих пикетов.
Шарп хлопнул жеребца и поехал вдоль ручья до брода, где стал ждать наступления французов. Под арочный вход фермы вернулась женщина и теперь два человека тревожно смотрели в сторону дороги на Фрасне. На шею жеребца сел слепень. Шарп прихлопнул его, затем вытащил винтовку и сел поперек седла. Он хотел выстрелить лишь один раз и вернуться к перекрестку.
Позади него к северу послышался звук барабанов и тонкие звуки флейты. Он повернулся в седле и увидел колонну пехоты на перекрестке Катр-Бра. На мгновение сердце Шарпа замерло, он подумал, что это прибыл батальон стрелков, затем увидел желтые нагрудные ремни поверх зеленых мундиров и понял, что это войска Принца Веймарского. Бригада нассаусцев уже бежала по дороге в направлении Шарпа.
Они успели едва-едва. На склоне французские стрелки уже строились в боевой порядок. В высокой ржи их было не видно, но их можно было различить по волнению колосьев. Батальон уже бежал по дороге, а их офицеры устремились к ручью, указывая, где пехоте выстроиться в линию.
Шарп поехал обратно за наступающие войска. Некоторые удивленно посмотрели на его красную от крови руку. Он откупорил фляжку и сделал большой глоток воды. По дороге бежали немецкие пехотинцы, поднимая густую пыль. Барабанщики, маленькие мальчики с губами, покрытыми дорожной пылью, на бегу выбивали дробь. Войска выглядели вполне готовыми к драке, но только через несколько секунд будет ясно, готовы ли они воевать против своего старого хозяина, Наполеона.
Первый немецкий батальон уже выстроился в линию на левой стороне дороги. Полковник взглянул на невидимых людей в ржаном поле и приказал своим людям приготовиться.
Мушкеты приложили к плечам.
— Огонь, — после небольшой паузы скомандовал полковник.
Раздался залп и тихий вечер наполнился грохотом и дымом. Пули пролетели над ручьем, и ржаные колосья наклонились как от ветра. Грачи взмыли над полем и протестующе закричали.
— Перезаряжай! — на взгляд Шарпа, батальон перезаряжал жутко медленно, но не это было главное — главное, что они сражались.
Французы тоже начали стрелять, но их было слишком мало, и стрельба была неорганизованной. Справа от ручья выстраивался еще один немецкий батальон.
— Огонь! — и еще один залп нарушил вечернюю тишину. Над ручьем поплыли большие облака дыма.
— Огонь, — это снова выстрелил первый батальон. А за перекрестком появлялись еще люди, разворачиваясь в боевой порядок слева и справа за первыми двумя батальонами. Офицеры деловито скакали позади шеренг, где в небо взметнулись знамена. Барабанщики продолжали выбивать боевую дробь.
— Сколько их там? — спросил у Шарпа майор, говоривший по-английски с ужасным немецким акцентом.
— Я видел только батальон стрелков.
— Пушки? Кавалерия?
— Их я не видел, но они не могут быть слишком далеко.
— Мы задержим их сколько сможем. — Майор взглянул на небо. — До ночи недалеко, а французы наверняка не станут наступать в темноте.
— Я сообщу в штаб, что вы здесь, — сказал Шарп.
— Утром нам понадобится помощь, — сказал майор.
— Вы ее получите, — Шарп надеялся, что не обманывает майора.
Лейтенант Доггет ждал Шарпа на перекрестке и удивленно сдвинул брови, увидев кровь на руке Шарпа.
— Вы не ранены, сэр?
— Это не моя кровь. — Шарп попытался почистить пятна, но кровь еще не подсохла. — Вам придется отправиться в Брэн-ле-Конт. Скажите Ребеку, что перекресток Катр-Бра в безопасности, но французы собираются утром атаковать большими силами. Скажете, что нам нужно подкрепление. Чем больше, тем лучше!
— А вы, сэр? Вы останетесь здесь?
— Нет. Я возьму запасную лошадь, — Шарп слез с седла и начал отстегивать подпругу. — Вы отведете эту лошадь обратно в штаб.
— Куда вы отправитесь, сэр? — Доггет увидел раздражение на лице Шарпа и извиняющимся тоном произнес. — Ведь барон задаст мне этот вопрос, сэр.
— Скажете ему, что я отправляюсь в Брюссель. Принц хочет, чтобы я был на этом чертовом балу.
Лицо Доггета побледнело при взгляде на потертый окровавленный мундир.
— В этом, сэр? Вы едете на бал в этом?
— Идет чертова война. Чего же ждет от меня Юный Лягушонок? Кружев и панталонов? — Шарп передал Доггету упряжь своего жеребца и начал седлать запасную лошадь. — Скажите Ребеку, что я собираюсь в Брюсселе увидеть Веллингтона. Кто-то должен сказать ему, что тут творится. Ладно, давай езжай!
Стрельба позади Шарпа уже прекратилась. Французы отступили, скорее всего, обратно во Фрасне, а люди Принца Веймарского начали разбивать лагерь. В лесу раздавались громкие удары топоров, это солдаты рубили дрова для костров. Деревенские жители, предчувствуя будущие бедствия, складывали свои нехитрые пожитки в телеги. Маленькая девочка плакала, разыскивая своих котят. Какой-то мужчина проговорил слова проклятия в адрес Шарпа, затем пошел помогать впрягать тощего мула в телегу.
Шарп забрался в седло запасной лошади. Перекресток был в безопасности, как минимум на ночь. Подполковник щелкнул пальцами, призывая за собой Носатого, и поехал на север в сторону заката. Он ехал танцевать.

Глава 6

Люсиль Кастино рассудительно смотрела на свое отражение в зеркале, точнее осколок зеркала, которое держала ее служанка, Жанетта, и служанке приходилось наклонять его вниз и вперед, чтобы ее хозяйка могла рассмотреть все платье.
— Выглядит отлично, — заверила ее Жанетта.
— Оно очень простое. Да ладно. Это я очень простая.
— Это не так, мадам, — запротестовала Жанетта.
Люсиль рассмеялась. Ее бальным одеянием было старое серое платье, украшенное кружевами. По моде требовалось, чтобы платье едва прикрывало грудь, юбку следовало разрезать по всей длине бедра, а под юбку надевали тонкое белье, но Люсиль оно и не нравилось, да и денег на эти финтифлюшки не было. Она просто затянула серое платье сильнее, чтобы оно плотнее облегало ее стройное тело, но это была ее единственная уступка моде. Она не стала делать декольте слишком низко и даже не подумала делать разрез на юбке.
— Ослепительно, — сказала Жанетта.
— Это ты просто не видела, во что будут одеты другие.
— Все равно будет ослепительно.
— Это не важно, — сказала Люсиль, — все равно никто не будет смотреть на меня. Или танцевать со мной. — Она знала отвращение Ричарда Шарпа к танцам, поэтому удивилась, когда ей пришло сообщение из штаба Принца Оранского о том, что подполковник Ричард Шарп будет сопровождать Его Королевское Высочество на балу у герцогини Ричмондской, и по этой причине Его Королевское Высочество имеет честь послать одно приглашение для виконтессы Люсиль де Селеглиз. Сама Люсиль никогда не использовала свой титул, но знала, что Шарп гордится им, и наверняка сообщил об этом Принцу.
Виконтесса поставила осколок зеркала на полку и запустила пальцы в распущенные волосы, прежде чем украсить их страусиным пером.
— Не люблю я эти перья.
— Все их носят.
— Я не ношу, — Люсиль сорвала перо и пощекотала им спящего ребенка. Ребенок вздрогнул, но не проснулся. У Патрика Анри были черные, как у отца, волосы, но Люсиль казалось, что она различает фамильные черты в форме черепа. Если сын унаследует наружность отца и ум матери, как любила повторять Люсиль, то Патрик Анри будет весьма одарен.
Она была несправедлива к себе. Люсиль Кастино прожила двадцать семь лет в нормандской провинции и, хотя происходила из знатной семьи, считала себя простой сельской женщиной. Сельская жизнь не могла придать ей бледности Джейн Шарп, напротив, кожа Люсиль цвела от деревенского климата. У нее было вытянутое скуластое лицо, но строгие черты его смягчались выражением глаз, которые, казалось, постоянно смеялись. Она была вдовой. Ее муж был красавцем-офицером в кавалерии Наполеона, и Люсиль часто думала, как такой привлекательный мужчина мог жениться на ней, но Ксавье Кастино считал, что ему повезло с женой. Его зарубили саблей всего спустя несколько недель после того как они поженились. В мирные дни после войны она едва пришла в себя в своем фамильном поместье в Нормандии, затем повстречала Ричарда Шарпа, который стал ее любовником. Теперь она была матерью его сына.
Верность мужу привела ее в Брюссель. Она никогда не была бонапартисткой, но все равно ей было трудно покинуть Францию и последовать за армией, которая собиралась сражаться против ее соотечественников. Люсиль уехала из Франции потому, что любила Шарпа, который, считала она, был гораздо лучше, чем сам о себе думал. Война, говорила она себе, когда-нибудь закончится, но любовь неподвластна времени и женщина собиралась сражаться за нее. Люсиль уже потеряла одного хорошего человека, второго она терять не собирается.
И вечером, к ее удивлению, ей выпала возможность потанцевать со своим мужчиной. Люсиль еще раз взглянула в зеркало, решила, что больше ничего не улучшить, так что встала и взяла свою сумочку, в которой лежал драгоценный кусочек картона с приглашением. Она поцеловала ребенка, пригладила напоследок волосы и отправилась на бал.
У входа в дом, где Люсиль Кастино сняла две комнаты, ждал высокий мужчина. Его наружность вызывала невольное уважение. Его роста в шесть футов и четыре дюйма было бы вполне достаточно, так еще у него были и мышцы, соответствующего росту размера, и он выглядел еще более устрашающе, держа толстую дубовую палку, с заткнутым за пояс пистолетом и британской винтовкой на плече. У него были рыжеватые волосы и плоское грубое лицо. Человек носил гражданскую одежду, но в этом городе, переполненном войсками, легко можно было догадаться, что в свое время ему был не чужд военный мундир.
Высокий мужчина оперся спиной на ворота конюшни, но выпрямился, когда из дома вышла Люсиль. Она взглянула на западное небо, заполненное тучами, которые ускоряли наступление сумерек, так что в городе уже зажгли первые лампы.
— Может захватить зонтик? — спросила она.
— Вроде бы дождя не будет, мэм, — сказал высокий мужчина с явным акцентом уроженца Ольстера.
— Ты не обязан идти со мной, Патрик.
— А мне все равно нечего делать вечером. Кроме того, полковник не желает, чтобы вы ходили одна по вечерам. — Харпер отступил на шаг назад и оценивающе улыбнулся. — Вы выглядите великолепно, точно вам говорю!
Люсиль добродушно рассмеялась комплименту.
— Это очень старое платье, Патрик.
На самом деле Патрику было не важно как выглядит платье Люсиль, но как женатый человек он знал, как важно делать женщине комплименты. Его собственной жене будет недостаточно просто комплиментов, она была решительно против того, чтобы он ехал в Брюссель.
— Почему ты бросаешь меня? — требовала ответа Изабелла. — Ты ведь больше не солдат! Ты не обязан ехать! Твое место здесь, со мной!
Этим местом был Дублин, куда в конце войны Харпер вернулся с полной сумкой золота. Это золото он награбил во французском обозе в испанской Виттории, стране, где Патрик Харпер нашел и богатство и жену. Демобилизованный из армии, он намеревался вернуться в свой любимой Донегол, но доехал только до Дублина, где прикупил таверну рядом с городским причалом. Таверна приносила немалый доход благодаря торговле крадеными лошадьми, и эта деятельность давала Харперу возможность ездить в ирландскую провинцию. Возвращение Императора во Францию и последующее объявление войны хорошо повлияли на торговлю Харпера: за хорошую лошадь с протестантских пастбищ Ирландии снаряжающиеся на войну офицеры давали хорошие деньги.
Харпер сказал Изабелле, что едет исключительно по торговым делам, но она знала настоящую причину. Не лошади привели Харпера в Бельгию, а Шарп. Шарп и Харпер были друзьями. Они шесть лет сражались бок о бок, и как только он услышал о новой войне, то ждал лишь слова от своего старого командира. Но к огорчению Изабеллы Шарп сам приехал в Дублин. Сначала он хотел просто переждать войну со своей женщиной, но за ним прибыл вызов в голландскую армию, и Изабелла поняла, что ее муж последует за Шарпом.
Изабелла пыталась отговорить Патрика. Она грозилась бросить его и вернуться с сыном в Бадахос. Она проклинала его. Она рыдала, но Харпер рассеял ее страхи.
— Я всего лишь еду торговать лошадьми, ничего более.
— Ты не будешь сражаться?
— Да с чего, во имя Ирландии, я стану драться?
— Из-за него, — Изабелла знала своего мужа, — и из-за того, что ты не сможешь удержаться, чтобы не повоевать.
— Я не в армии, женщина. Я всего лишь хочу заработать пару пенни, торгуя лошадьми. Что в этом страшного?
В конце Харпер поклялся всеми святыми, матерью божьей и всеми ранами Христа, что не станет воевать, будет помнить, что он муж и отец, и что если даже услышит мушкетный выстрел, то подожмет хвост, убежит и спрячется где-нибудь.
— Вы слышали сегодня стрельбу на юге? — голос Харпера звучал удовлетворенно, когда он рассказывал Люсиль о сражении.
— Была битва? — тревожно спросила Люсиль.
— Скорее, просто перестрелка, мэм. — Харпер протиснулся между двух попрошаек, отскочивших в сторону. — Я думаю, Император устал ждать, когда проснется кто-нибудь с этой стороны границы.
— Видимо поэтому я не слышала ничего от Ричарда.
— Если ему пришлось выбирать между битвой и танцами, мэм, то он выберет битву, — рассмеялся Харпер. — Он никогда не любил танцевать, если конечно не был пьян, в этом случае он отлично отплясывал. — Харпер вдруг понял, что сказал лишнего. — Не то, чтобы я хоть раз видел его пьяным, мадам.
Люсиль улыбнулась.
— Ну, конечно же нет, Патрик.
— Скоро мы услышим от него новости. — Харпер поднял палку, отгоняя нищих, которые толпились поблизости от дома герцога и герцогини Ричмондских. Мир не принес достатка, напротив, и без того высокие цены поднялись еще выше из-за наплыва солдат. Днем еще женщина могла безопасно пройти по улицам Брюсселя, но ночью на улицах становилось опасно. — Отвали, ублюдок! — Харпер отогнал двух бродяжек. За канавой кричащая ребятня бежала за лакированной каретой, ехавшей к рю-де-ла-Бланшисс, но кучеры обычно весьма умело обращались с кнутами, он и на этот раз отогнал их прочь резким щелчком.
Эскадрон британских гусар патрулировал улицу, охраняя богатых и состоятельных от оборванных и нищих. Капрал с обнаженной саблей любезно сопроводил Люсиль и Патрика к дому.
— Я подожду вас здесь, мэм, — сказал Харпер Люсиль когда они вошли во внутренний двор.
— Да не стоит, Патрик. Я уверена, что Ричард сам проводит меня домой.
— Я подожду здесь, мэм, — Харпер был непреклонен.
Поднимаясь по ступенькам Люсиль нервничала. Роскошно разодетый швейцар внимательно изучил ее приглашение и пропустил ее в холл, ярко освещенный множеством свеч и заполненный людьми. Она осмотрела зал, надеясь вопреки здравому смыслу, что Ричард уже ее ждет, но не было не только его, но и вообще никого из штаба Принца Оранского. Люсиль почувствовала себя как во вражеском тылу, но затем увидела пожилую графиню Моберже, которая, как и большинство бельгийской аристократии, считала себя француженкой и хотела, чтобы весь мир знал об этом. Пожилая леди демонстративно носила на шее орден Почетного Легиона своего погибшего мужа.
— Ваш муж был членом Легиона, ведь так? — поприветствовала она Люсиль.
— Совершенно верно.
— Тогда вы должны носить орден.
По мнению Люсиль, уж в чем этот бал совершенно не нуждался, так это в лишних орденах. Казалось, что тут взорвался ювелирный магазинчик, так все сверкало от обилия драгоценностей. Пестроты тоже хватало. Мужские мундиры были великолепны, пурпурные и золотые, голубые и шафрановые, черные и серебряные; мундиры гусар и драгун, гвардейские мундиры и мундиры егерей и даже килты шотландских горцев. Перья, орнаменты, эполеты, аксельбанты, золоченые ножны, отороченные мехом доломаны, шелковые мантильи, ожерелья из чистого золота. Тут были принцы и герцоги, графы и полномочные послы, чьи костюмы были так обильно обвешаны золотыми деталями, драгоценными камнями и покрытыми перламутром крестами на лентах, что они сами казались ходячими люстрами, хотя все это блестело и сверкало от огромного количества зажженных свечей из выбеленного воска, поднятых на люстре к высокому потолку.
Женщины носили одежды менее пестрых цветов; белые, бледно-желтые или светло-голубые. Стройные и храбрые дамы, осмелившиеся надеть платья по высокой моде, прозрачные и невесомые, прилипавшие к телу при каждом движении. Свет ярко отражался от жемчугов и рубинов, бриллиантов и золота. Комната благоухала благовониями — апельсиновой водой и одеколоном, сквозь которые пробивались более резкие запахи пудры и пота.
— Не понимаю, — сказала пожилая графиня, наклонившись к Люсиль, — почему некоторые из них так одеваются! Посмотрите на эти создания!
Графиня ткнула своей тростью в направлении девушки с ярко-золотыми локонами и глазами как сапфиры. Девушка была безумно красива, и прекрасно это знала, не став одевать белье под полупрозрачное бледно-золотое платье, которое практическим не скрывало ее тела.
— С таким же успехом она бы могла прийти вообще голой! — сказала графиня.
— Это мода, — Люсиль ощутила себя серой мышкой.
— Когда я была в ее возрасте, у меня уходило двенадцать ярдов ткани только на нижнюю юбку для бального платья. А теперь просто берут клочок марли и накидывают на плечи! — Практически у всех женщин плечи и верх груди были обнажены. — Посмотрите, как она ходит! Как мужчина. — В детстве графини, перед Революцией и перед тем как Бельгия была освобождена Францией от Австрии, женщины скользили по полу, их ножки были скрыты юбками, а тапочки едва касались пола. Это выглядело очень красиво, как будто лебедь плывет, а теперь девушкам на это наплевать. Графиня с осуждением покачала головой. — И ведь они протестанты! Ни манер, ни грации, ни породы!
Лючиль отвлекла внимание графини, показав ей столовую, которая, как и бальная зала, была задрапирована бельгийскими знаменами черной, серебряной и пурпурной ткани. Под шелковыми знаменами стояли длинные столы, накрытые белоснежными скатертями и сервированные тяжелыми серебряными и легкими, из китайского фарфора, столовыми приборами.
— Сегодня недосчитаются многих ложек, — с неприкрытым удовлетворением сказала графиня, затем повернулась на звук аплодисментов, раздавшихся при величавых звуках полонеза, доносящихся с дальней стороны дома. Этим звуком формально начинался бал. Люсиль и графиня присели возле входа в столовую. Офицеры в мундирах со своими дамами медленно входили в холл в танцевальном порядке с поклонами и реверансами. Ребенок, которому разрешили посмотреть начало бала, широко открытыми глазами глядел на все это с балкона, а герцогиня легонько постукивала тросточкой по паркету в такт музыке.
После полонеза комната наполнилась веселыми звуками вальса. За окнами уже было черно, наступила ночь, но в зале было очень светло от свечей, отражающихся от тысяч драгоценных камней. Раздавался смех, разносили шампанское, танцующие развлекались.
Люсиль наблюдала за миловидной девушкой в полупрозрачном золотом платье, танцующей с высоким симпатичным мужчиной в британском кавалерийском мундире. Люсиль заметила, что девушка отказывала всем партнерам, и почувствовала симпатию к ней, ибо она поняла, что девушка влюблена, как и она сама. Люсиль подумала, что эта девушка и офицер-кавалерист — прекрасная пара, но она желала бы, чтобы девушка хоть раз улыбнулась — на ее лице было холодное высокомерное выражение.
Тут Люсиль забыла про них, бальный зал наполнился аплодисментами, которые заставили оркестр взять паузу.
Появился герцог Веллингтон со своим штабом. Он стоял на входе в бальную залу и кланялся, принимая аплодисменты. Он был невысок, но его уверенные манеры и репутация, казалось, прибавляли ему роста. Он был одет в пурпурно-золотой британский мундир фельдмаршала с оранжевым поясом в честь Нидерландов.
Люсиль присоединилась к аплодисментам думая, действительно ли этот человек был величайшим солдатом своего времени. Многие, включая Шарпа, говорили, что это так и есть. Никто, даже Император, не выиграл столько битв, и ни один генерал не побеждал во всех битвах, в которых участвовал, хотя герцог, как знал каждый в этом зале, никогда не сражался против самого Императора. В Вене, куда герцог ездил как британский посол, общество приветствовало его возмутительной лестью, называя его le vainqueur du vainqueur du mondi , но Люсиль считала, что Бонапарт иного мнения о военных способностях герцога.
Сейчас победитель завоевателя мира жестом попросил прекратить хлопать ему.
— У него неплохие ноги, — сказала пожилая графиня Люсиль.
— Он симпатичный мужчина, — согласилась Люсиль.
— И он не в корсете. Между прочим, они сгибаются. Мой муж никогда не носил корсета, не как некоторые тут, — графиня пристально посмотрела на танцующих, которые начинали очередной вальс, затем перевела взгляд обратно на герцога. — Он молодой.
— Ему сорок шесть, — сказала Люсиль, — также как и Императору.
— Генералы становятся моложе. Уверена, что солдатам это не нравится. Как может юноша внушать доверие?
Люсиль не ответила. К ней подошел молодой британский офицер и пригласил ее на танец.
— Дорогая Люсиль! — капитан Питер д`Аламбор был ослепителен в своем пурпурном мундире и белых бриджах.
— Капитан! — с неподдельной радостью воскликнула Люсиль, — как приятно увидеть знакомое лицо!
— Мой полковник получил приглашение, и, не зная, что с ним делать, передал его мне. Не могу поверить, что вы убедили Шарпа прийти, или что привили ему любовь к танцам?
— Он должен сопровождать Принца, — Люсиль представила д`Аламбора графине Моберже, которая внимательно изучала капитана.
— У вас французское имя! — обвиняющим тоном произнесла она.
— В моей семье все были гугеноты, миледи, и поэтому не жаловали la belle France . — Пренебрежительная фраза д`Аламбора насчет Франции заставила графиню встрепенуться, но капитан уже повернулся к Люсиль. — Вы окажете мне честь, потанцевав со мной?
Люсиль согласилась. д`Аламбор был ее старым другом, он часто ужинал у Шарпа и Люсиль с тех пор, как они переехали в Голландию. Они оба служили в полку личных волонтеров Принца Уэльского, д`Аламбор командовал старым подразделением Шарпа, батальоном легкой пехоты. Этот батальон сейчас стоял лагерем на западе Брюсселя, и д`Аламбор не слышал ни о каких стрелках на южной границе. Он провел весь день, играя с пассией полковника в крикет.
— Полагаю, он хочет всех нас уморить скукой, — пожаловался Люсиль д`Аламбор.
— Бедный Питер.
— Ну не совсем, Я самый счастливый человек. После Шарпа, разумеется.
Люсиль улыбнулась этому обычному, но все равно приятному комплименту.
— Конечно. А как Анна?
— Отлично. Пишет, что ее отец отыскал дом, пригодный для нас. Не очень большой, но зато с конюшней, а также несколько акров земли.
— Я рада за тебя.
Д`Аламбор улыбнулся.
— Я тоже за себя рад.
— Значит, тебе надо обязательно остаться в живых, Питер.
— Не думай, что я этого не хочу, — д`Аламбор как-то преобразился, затронув тему своей предстоящей женитьбы. Люсиль даже позавидовала ему, желая, чтобы она могла выйти замуж за Шарпа. Эта мысль заставила ее улыбнуться про себя. Кто бы мог представить, что Люсиль, виконтесса де Селеглиз, жена полковника Ксавье Кастино станет матерью незаконнорожденного сына от отца-англичанина?
Она очнулась от мыслей и заметила, что голубоглазая девушка в золотом платье очень холодным взглядом смотрит на нее. Может это ее безвкусное серое платье вызвало такое презрение? Люсиль почувствовала себя крайне неуютно и повернулась к девушке спиной.
— Боже милосердный! — д`Аламбор, отлично умевший танцевать, вдруг запнулся. Его глаза смотрели на что-то или на кого-то возле стены и Люсиль, повернувшись посмотреть, что же так привлекло его внимание, увидела ту самую девушку в золотом, смотрящую на д`Аламбора взглядом, источавшим чистый яд.
— Кто она? — спросила Люсиль.
д`Алембор совсем перестал танцевать. Он протянул Люсиль руку и увел ее от танцующих.
— А вы не знаете?
Люсиль замерла, повернулась еще раз посмотреть на девушку, внезапно догадавшись, кто она такая, и убедилась в этом, посмотрев на обеспокоенное лицо д`Аламбора.
— Это жена Шарпа? — она не смогла скрыть изумления.
— Один Бог ведает, зачем она сюда явилась! Да еще со своим проклятым любовником! — д`Аламбор увел Люсиль подальше от Джейн и лорда Розендейла. — Шарп же его убьет!
Люсиль снова повернулась взглянуть на них.
— Она очень красивая, — печально сказала она, затем потеряла их из виду.

* * *

Герцог всех успокоил по поводу новостей о дневной перестрелке. Брюссель был полон слухов о французской атаке, слухов, которые герцог не мог ни подтвердить, ни опровергнуть. Он знал, что возле Шарлеруа была стычка, и он слышал о перестрелке в деревне к югу от штаба Принца Оранского, но было ли это вторжение значительных сил или же нет, герцог все еще не знал. Некоторые из его штаба предлагали ему покинуть бал, но подобный поступок только укрепит сторонников Императора здесь, в Брюсселе, и может даже привести к массовому дезертирству бельгийских войск. Герцог должен излучать уверенность в победе или каждый колеблющийся в его армии перебежит к Императору, на сторону более вероятного победителя.
— Оранский здесь? — спросил помощника герцог.
— Нет, сэр.
— Будем надеяться, что он принесет какие-нибудь новости. Моя дорогая Мэри, как приятно видеть вас, — он поцеловал ей руку и постарался развеять ее страхи насчет неотвратимого французского наступления. Мягко отделавшись от нее, он увидел Лорда Розендейла, ожидающего, когда его представят герцогу и вместе с ним красивую, весьма откровенно одетую девушку, чье лицо показалось герцогу знакомым.
— Кто, во имя Господа, пригласил сюда Розендейла? — сердито спросил герцог помощника.
— Он представляет тут штаб лорда Аксбриджа, сэр.
— Черт бы его побрал. Неужели нам мало идиотов в кавалерии? — Гарри Пэджет, граф Аксбриджский и командир британской кавалерии, был второй после Веллингтона командир в армии. Мутил шашни с женой младшего брата Веллингтона, что, естественно, вызывало неприязнь к нему у герцога. — А сам Гарри здесь? — спросил герцог.
— Нет, ваша светлость.
— Ха, так он послал Розендейла, как своего представителя по вопросам супружеской неверности, — хмуро пошутил герцог, но сразу же его лицо застыло в улыбке. Розендейл подвел к нему Джейн.
— Ваша светлость, — поклонился лорд Розендейл. — Могу я представить вам мисс Джейн Гиббонс? — он специально назвал ее девичье имя.
— Мисс Гиббонс, — герцог обнаружил, что пялится в ее припудренное декольте. — Мы раньше не встречались, мисс Гиббонс?
— Да, ваша светлость. В южной Франции.
Теперь он вспомнил. Господи! Веллингтон припомнил все слухи. Это же жена Шарпа! Дьявол, неужели Розендейл не соображает, что творит? Герцог, поняв, что это знакомство затеяно для того, чтобы придать этой порочной любовной связи некий лоск, благодаря его присутствию, холодно развернулся, не произнеся ни слова. Не сама супружеская неверность его задела, а тупость лорда Розендейла, с которой он нарывался на дуэль с Шарпом.
Герцог внезапно повернулся к нему, желая сообщить, что он запрещает дуэли среди офицеров, но Розендейл и Джейн уже затерялись в толпе.
Герцог заставил себя улыбнуться и снова начал разубеждать какую-то леди в неотвратимости французской атаки.
— Гораздо сложнее целой армии быстро идти по дороге, чем вы думаете. Это же не стадо коров, мадам. Нас предупредят о любом выступлении французов, уверяю вас.
Очередной взрыв аплодисментов возвестил о прибытии Принца Оранского и несколькими офицерами своего штаба. Юный Лягушонок помахал танцующим рукой и, не обращая внимания на свою партнершу, направился прямо к герцогу.
— Я знал, что вы не станете отменять бал.
— А должен был? — спросил герцог.
— Ходят всякие слухи, — сказал Принц, — Ну разве не превосходно? — Он оглядел комнату, разглядывая красивых девушек, и вдруг увидел лейтенанта Гарри Вебстера, одного из своих помощников-британцев, спешащего к нему через зал. Вебстер небрежно поклонился Принцу и протянул ему депешу.
Большинство в зале видели это и поняли по запыленным сапогам Вебстера, что он долго скакал, чтобы доставить депешу Принцу, но Принц лишь небрежно сунул пакет в карман и вернулся к своему прежнему занятию — разглядыванию красивых молодых девушек. На лице Вебстера была написана тревога. Герцог, видя это, тонко улыбнулся Принцу.
— Можно ли мне ознакомиться с депешей, Ваше Высочество?
— Конечно, если вы так желаете. — Принц небрежно сунул ему запечатанный пакет и послал своего голландского помощника выяснить, что там за девушка в прозрачном золотом платье.
Герцог надорвал пакет. Ребек из Брэн-ле-Конт сообщал новости, пришедшие и от пруссаков, и от Дорнберга в Монс. Французы начали наступление на север от Шарлеруа, но повернули на восток, чтобы атаковать Блюхера и остановились на ночь в деревне под названием Флеру. Генерал Дорнберг докладывал, что не замечено никакой активности на дорогах, ведущих в Монс. Его патрули проскакали десять миль по французской территории и не заметили вражеских войск.
Принц с выпученными больше обычного глазами, взял Вебстера за руку.
— Видишь ту девушку? Ты ее знаешь?
— Лейтенант Вебстер, — голос герцога был холоднее, чем лезвие сабли на зимнем ветру, — немедленно запрячь четыре лошади в карету Принца. Его Высочество немедленно возвращается в свой штаб.
Принц удивленно моргнул на приказ своего командующего, и издал смешок.
— Уверен, что это может подождать…
— Немедленно, сэр! — герцог не повышал голоса, но в его голосе было что-то устрашающее. — Пусть ваш корпус сосредотачивается в Нивелле. Быстрее, сэр, быстрее.
Ошеломленный Принц постоял секунду и побежал. За этим наблюдали тысячи глаз и теперь по всему залу раздавался шепоток. Наверное что-то случилось; что-то достаточно грозное, раз Принц стремглав умчался из зала.
Герцог и герцогиня Ричмондские вопросительно взглянули на Веллингтона, но он только улыбнулся и беззаботно предложил всем пройти на ужин. Он предложил герцогине руку и оркестр, увидев его жест, прекратил играть, позволяя шотландским волынщикам начать свой танец с саблями.
Раздался звук волынок, воздух наполнился воинственными звуками, когда все встали в ряд по двое и направились в столовую, будто армия на марше.
Подавали фаршированные перепелиные яйца с ложечкой икры, которую повар герцогини мрачно называл les trophées de victoire . Вместе с ними подавали портвейн и суп.

* * *

Герцог Веллингтон сел между двумя молодыми девушками, а Люсиль сидела между д`Аламбором и голландским полковником-артиллеристом, который пожаловался на вкус яиц, отказался от супа и заявил, что хлеб слишком черствый. Люсиль видела прибытие Принца и его поспешное отбытие и смирилась с тем, что Шарп не появится. Но она уже была этому рада, ибо опасалась того, что Шарп сделает, увидев на балу Лорда Розендейла.
Люсиль, нормандка, выросла на рассказах о безжалостных английских пиратах, которые на протяжении веков высаживались на нормандский берег, чтобы убивать и грабить. Она любила Шарпа, но также видела в нем олицетворение тех, кем ее пугали в детстве, когда она не слушалась. За последние месяцы, когда ее солдат превращался в фермера, она старалась воспитать англичанина. Она пыталась убедить его, что иногда дипломатия более эффективна, чем грубая сила, что надо уметь усмирять гнев, и что меч — это не последний аргумент. Но она знала, что эти уроки позабудутся, когда он увидит лорда Розендейла. И его огромный палаш будет вынут из ножен. Питер д`Аламбор, разделявший ее страхи, обещал сдержать Шарпа, если тот все-таки появится.
Но теперь, казалось, что он не появится, ведь Принц фактически сбежал с вечера. Никто не догадывался почему, хотя голландский полковник-артиллерист выразил мнение, что ничего особенного в таком поспешном отбытии Принца нет. Скорее всего, кавалерийский рейд французов перешел границу.
— Уверен, к утру мы узнаем причину, — сказал д`Аламбор и повернулся к Люсиль, чтобы налить ей бокал вина.
Люсиль вдруг побледнела. Она широко-раскрытыми глазами испуганно смотрела через открытые двери столовой, в которых вдруг появился Шарп.

* * *

Шарп все-таки явился на бал. Он стоял, жмурясь от яркого света, потертый англичанин среди танцующих шотландцев.
— Боже всемогущий! — д`Аламбор в ужасе воскликнул он и уставился на своего друга.
Над столами повисла тишина, и гости повернулись в сторону стрелка, который обводил взглядом сидевших в зале в поисках какой-то конкретной персоны. Женщины при виде его ахнули, волынки, издав последние ноты, замолкли, а шотландцы прекратили свой танец.
Шарп явился на бал, но был весь в крови. Лицо покрыто пятнами пороха, а мундир — кляксами засохшей крови. Каждый тут носил белые бриджи и шелковые чулки, и солдат, явившийся с поля боя, окровавленный и грязный, выглядел как привидение.
Джейн Шарп вскрикнула; это был последний звук перед тем как зал погрузился в тишину.
Люсиль привстала, будто бы, чтобы показаться Шарпу, но он заметил герцога и, не обращая внимания на эффект, произведенный им, начал пробираться к нему между столами.
Герцог вздрогнул от запаха пороха, крови, пота и сыпавшейся с мундира Шарпа травы. Он отвел стрелка в сторону, чтобы их разговор никто не услышал.
— В чем дело? — нетерпеливо спросил Веллингтон.
— Я только что приехал с перекрестка Катр-Бра. Это к северу от Шарлеруа на брюссельской дороге. Французы прибыли туда на закате, но люди Принца Веймарского отогнали их. Принц Бернард убежден, что утром они ударят большими силами. — Принц Бернард не сказал этого, но Шарп решил, что будет убедительнее, если будут думать, что это мнение Принца, а не его собственное.
Герцог смотрел на Шарпа пару секунд, увидел засохшую кровь на его куртке и спросил.
— Вы ранены?
— Это от мертвого француза.
Герцог вытер рот салфеткой, затем очень тихо спросил у хозяина дома.
— В этом доме есть подробная карта?
— Наверху, сэр. В моей спальне.
— Есть ли там лестница с черного хода?
— Разумеется.
— Позвольте нам взглянуть на нее? — Веллингтон взглянул на своего помощника, сидевшего поблизости. — Всех офицеров отправьте в их полки, — тихо сказал он. — Пойдемте с нами, Шарп.
Наверху, в комнате, заполнившейся офицерами, два герцога склонились над картой, пока Шарп докладывал. Веллингтон нашел деревню Флеру, где пруссаки столкнулись с французами. Для герцога это были первые новости о том, что французы свернули с брюссельской дороги, чтобы отрезать прусские войска от британских. Это были плохие новости, но отнюдь не ужасные. Герцог планировал собрать как можно больше своих людей и выйти на рассвете во фланг французов, чтобы помочь Блюхеру, но Шарп принес и гораздо худшие новости. Французы подошли близко к Катр-Бра, и из-за этого запланированный марш Веллингтона не мог быть осуществлен. Теперь, чтобы помочь пруссакам, Веллингтон должен отодвинуть французов. Брешь между прусскими и британскими войсками все еще была невелика, хотя новости Шарпа доказывали, что Император просунул между двумя створками носок башмака и утром он навалиться на них всем телом.
Веллингтон покусывал губы. Он ошибся. Наполеон отнюдь не стал маневрировать возле его правого фланга, а пошел в стык между союзными армиями. Герцог закрыл глаза, выпрямился над картой и очень тихо сказал.
— Клянусь Богом, Наполеон меня одурачил! Он выиграл двадцать четыре часа, — в его голосе прозвучала боль.
— Что вы намереваетесь теперь делать? — спросил побледневший герцог Ричмондский.
— Армия сосредоточится в Катр-Бра, — казалось, что Веллингтон говорит сам с собой, как бы вслух нащупывая решение проблемы, — и если мы не сможем сдержать его там, то, — герцог скользнул взглядом по карте и продолжил, — то я смогу сразиться с ним…, — он снова помолчал, склонившись над картой, — … вот тут. — Он твердо впечатал палец в лист карты.
Шарп сделал шаг вперед и посмотрел на карту. Палец герцога указывал на другой перекресток, гораздо ближе к Брюсселю и чуть-чуть к югу от деревни со странным названием Ватерлоо.
— Он одурачил меня! — опять сказал герцог, но на этот раз с уважением к своему оппоненту.
— Одурачил? — герцог Ричмондский был обеспокоен.
— Мне нужно два дня, чтобы собрать армию, — объяснил Веллингтон, — войска рассредоточены, а императорская армия уже у порога. В общем, он нас одурачил. Шарп! — герцог внезапно повернулся к стрелку.
— Сэр?
— Похоже, вы оделись для танцев. — Это была мрачноватая шутка, и герцог смягчил ее улыбкой. — Благодарю вас, Вы доложите Принцу Оранскому, я полагаю?
— Я возвращаюсь к Катр-Бра, сэр.
— Без сомнения, мы с вами там встретимся. Благодарю вас еще раз.
Шарп неуклюже поклонился.
— До свидания, сэр.
Герцог Ричмондский скорчил гримасу, когда Шарп покинул комнату.
— Опасный тип?
— Вышел из рядовых. Однажды спас мне жизнь, — он так это сказал, будто был недоволен и тем, и другим. — Но будь у меня десять тысяч таких как он, то клянусь, к завтрашнему полудню я бы разбил Наполеона. — Он снова посмотрел на карту, с полной ясностью осознав, как легко и просто Император разделил союзные армии. — Просто великолепно сделано, клянусь Богом, — сказал он, — просто великолепно.
Вышедшего из спальни Шарпа сразу же окружили озабоченные штабные офицеры. Стрелок отмахнулся от их вопросов, спустился по лестнице, ведущей в холл, в котором царил хаос: множество офицеров требовали подать кареты и привести лошадей. Шарп внезапно почувствовал огромную усталость и остановился на лестнице, не желая протискиваться сквозь эту толпу.
И вдруг увидел лорда Джона Розендейла. Его светлость стоял в проходе, ведущем в бальную залу. Джейн была рядом с ним.
Шарп не поверил своим глазам. Он никогда и не мечтал, что его соперник осмелится сунуться в армию, и присутствие лорда Джона показалось для Шарпа издевкой: этот кавалерист презирает его. Он уставился на Розендейла, а толпа офицеров на выходе уставилась на окровавленный мундир стрелка. Шарп счел такое внимание к своей персоне за насмешку над ним, рогоносцем, и просто вспыхнул от ярости.
Он прыжками добежал до первого пролета лестницы. Джейн увидела его и вскрикнула. Лорд Джон повернулся и скрылся из виду. Шарп, выигрывая время, перепрыгнул через перила. Он тяжело приземлился на мраморные плиты и начал пробираться через толпу.
— Разойдись! — крикнул Шарп голосом, натренированным в сержантские времена, и крик и выражение ярости на лице быстро расчистили ему место.
Лорд Джон сбежал. Шарп видел спину бегущей через бальную залу его светлости. Шарп побежал за ним. Розендейл миновал несколько все еще танцующих парочек и свернул в столовую. Лорд Джон бежал по периметру комнаты, направляясь к заднему выходу, но Шарп выбрал путь наперерез, для чего ему пришлось прыгать со стола на стол. Его сапоги крушили китайский фарфор, рвали скатерти, столовое серебро сыпалось на пол. Какой-то пьяный майор, доедавший блюдо с жареной говядиной, громко выразил свое возмущение. Кричала женщина. Слуга присел, когда Шарп перепрыгивал через него со стола на стол. Он пнул в сторону канделябр, опрокинул супницу и спрыгнул с последнего стола прямо на пути Розендейла.
Розендейл развернулся и снова побежал в сторону бальной залы. Шарп гнался за ним, расшвыривая в стороны плетеные кресла. На входе в столовую появилась компания кавалерийских офицеров в алых мундирах, и Розендейл, воодушевленный подмогой, повернулся лицом к Шарпу.
Шарп перешел с бега на шаг и вытащил свой палаш. Он медленно тянул его из ножен, и звук зазубренного металла, скребущего по деревянным ножнам был не менее угрожающим, чем вид самой стали.
— Доставай свою саблю, ублюдок.
— Нет! — Лорд Джон, такой же белый как и модные женщины на балу, отступал в сторону своих друзей, спешащих к месту стычки.
Шарп был от него лишь в нескольких шагах.
— Где мои деньги? Шлюху можешь оставить себе, но деньги верни.
— Нет! — это была Джейн, она появилась возле двери в столовую.
— Стойте! Я говорю, остановитесь! — Один из кавалеристов в мундире лейб-гвардии, встал на сторону Розендейла.
Шарп, хоть и находился еще достаточно далеко от лорда Джона, сделал выпад и Розендейл, в страхе отшатнулся и запнулся о собственные шпоры. Он потерял равновесие, схватился за ближайший стол и потянул за собой скатерть со всем, что находилось на столе. После того как фарфор и серебро со страшным звоном попадали на пол, на несколько секунд воцарилась тишина.
— Ты дерьмоголовый трусливый ублюдок! — крикнул Шарп упавшему Розендейлу.
— Хватит! — спаситель лорда Джона, лейб-гвардейский капитан, вытащил свою саблю и встал перед его светлостью и Шарпом.
— Хотите быть убитым? — Шарпу было плевать. Он продолжал идти вперед, в готовности поубивать всех высокородных длинноносых ублюдков.
Капитан держал саблю вертикально, показывая, что не собирается ни нападать на Шарпа, ни обороняться от него.
— Мое имя Мэнвелл. Кристофер Мэнвелл. С вами я не ссорился, полковник Шарп.
— Я ссорился с этим трусливым куском дерьма у ваших ног.
— Не здесь! — предупредил капитан Мэнвелл. — Не на публике! Дуэли между офицерами запрещены, это значит, что любая дуэль должна проводиться в тайне. — За капитаном встали два других кавалерийских офицера.
Лорд Джон медленно встал на ноги.
— Я споткнулся, — объяснил он.
— Разумеется. — Мэнвелл смотрел на Шарпа, будто ожидая, что тот все еще может ринуться в атаку.
— Шлюху оставь себе, — снова сказал Шарп Розендейлу, на этот раз громче, чтобы это услышали и Джейн и остальные, — но деньги мои верни.
Лорд Джон облизнул губы. Он знал, что оскорбления Шарпа вызваны не только гневом, он хочет вызова на дуэль. И хотя многие слышали, как его девушку назвали шлюхой, он прекрасно знал, кто выйдет победителем из дуэли, поэтому, несмотря на оскорбления и то, что его унижение видело множество людей, он кивнул.
— Вы получите их завтра, — покорно ответил он.
Капитан Мэнвел был так ошеломлен ответом Розендейла, что не смог скрыть отвращения от его трусости, но у него не было иного выбора, как спросить Шарпа.
— Вы удовлетворены, полковник Шарп?
Шарп был также удивлен капитуляцией Розендейла. Он сунул палаш в ножны.
— Деньги можете принести в штаб Принца Оранского.
Он сказал это Розендейлу, но ответил Мэнвелл.
— В этом деле я выступлю вместо его светлости. У вас есть кто-нибудь, кому я могу принести долговое обязательство?
— Есть! — выкрикнул из толпы, стоящей у входа в столовую, Питер д`Аламбор. Люсиль, с лицом, белым от страха, держала его за руку. Д`Аламбор прошел в комнату и отвесил небрежный поклон Кристоферу Мэнвеллу. — Моё имя д`Аламбор. Меня можно найти в полку личных волонтеров Принца Уэльского, бригада сэра Колина Холкотта.
На поклон д`Аламбора Мэнвел ответил едва заметным кивком головы.
— Я пошлю вам долговое обязательство завтра, капитан д`Аламбор. Это вас устроит?
— Абсолютно.
Мэнвел убрал в ножны свою саблю, взял лорда Джона за локоть и увел его. Джейн стояла у входа, прижав ладони ко рту. Шарп на мгновение взглянул ей в глаза и повернулся к Люсиль.
— Надо было убить ублюдка, — прорычал Шарп.
— Ты дурачок, — Люсиль коснулась его щеки.
Д`Аламбор стоял за спиной Люсиль в ожидании пока разойдутся зеваки.
— Что произошло? — спросил он Шарпа.
— Вы же сами все видели и слышали, разве нет? Ублюдок сдался.
Д`Аламбор покачал головой.
— Что произошло у Веллингтона? Какие новости?
Шарп заставил себя вернуться к ранним событиям.
— Наполеон нас опередил. Его армия в одном дне пути отсюда, а наша рассыпана по половине Бельгии. Нас одурачили, Питер.
— О, Боже! — д`Аламбор выдавил улыбку.
— Как раз и посмотрим, как сражается Император, — хмуро сказал Шарп, обнял Люсиль за плечи и повел ее в бальную залу, где все еще играла музыка и танцевали несколько пар. Шотландские танцоры уже ушли, забрав свои сабли для другой работы. Несколько девушек плакали, покинутые своими кавалерами, срочно убывшими в свои подразделения. В открытые окна залетал ветерок и колыхал пламя свечей. Немногочисленные парочки кружились по залу среди разбросанных цветов. Порванное жемчужное ожерелье слуги в ливреях собирали стоя на четвереньках.
Музыка была весьма приятная. Подобно ветру, внезапно задувающему свечу, окровавленный человек нарушил веселье, разбив сверкающий бал на куски, хотя отдельные парочки все еще не могли заставить себя отказаться насладиться последними мирными часами. Молодой пехотный майор танцевал с женой, ставшей таковой всего три недели назад. Она тихонько плакала, а он обнимал ее и верил в предсказание, что его счастье не закончится на поле боя, а продлится долго-долго. Он будет жить потому, что влюблен. Он вцепился в эту мысль, но настало время уходить. Она сильно сжала его ладони, он улыбнулся, высвободил руки и дотронулся до серого страусового пера в ее волосах. Майор сорвал перо, поцеловал жену и ушел искать свой полк.
Император всех одурачил и скоро должно начаться смертоубийство.

Глава 7

На исходе короткой летней ночи Люсиль дрожала от холода на улице перед своим брюссельским жилищем. Нервозно стучали копытами по мостовой пара лошадей. Из дверного проема конюшни доносился отсвет лампы, подвешенной там. Наверху спал ребенок Люсиль.
— Возьми это, — Люсиль протянула Шарпу сверток. — Это принадлежало Ксавье.
Шарп развернул сверток и увидел, что это темно-голубой шерстяной плащ с полосами из красного шелка, роскошная вещь.
— Он великолепен, — он почувствовал неудобство, неуверенный, что достоин такого подарка. Шарп набросил плащ на плечи и коснулся холодной щеки Люсиль. — Завтра вечером мы с тобой увидимся.
— Может быть, — Люсиль рассеянно счищала кровь с обветшалого мундира Шарпа. — Откуда ты можешь это знать?
— Чтобы сдержать и побить их потребуется один или два дня, — легко сказал он.
— Может быть, — снова сказала она, затем взглянула ему в глаза и спросила, — а что, если вы проиграете?
— Садись на паром в Антверпен. Там я тебя разыщу. Если там будет паршиво, то перебирайся в Остенд и затем в Англию.
Люсиль боялась потерять Шарпа, ее не волновало возможное поражение Британии, но она не осмелилась озвучить эту мысль. Она видела, как изменился Шарп: сегодня ночью она почувствовала некую отдаленность, и хотя он постарался ее скрыть, для Люсиль это было очевидно. Она поняла, что прошлым вечером он убил одного из ее соотечественников, и сочла, что теперь Ричард готов к бою со всеми остальными. Также она ощутила, что Шарпу это нравится. Вместо того, чтобы заниматься фермерством, окапывать деревья, осушать каналы и собирать урожай, он вернулся к тому делу, где его опыт и навыки вселяли в него необычайную уверенность. Она глянула через открытую дверь, привлеченная топотом сапог о землю. По улице шел шотландский батальон, ритм их шагам задавал барабан.
— Может быть мне лучше вернуться домой, — в отчаянии сказала она, — в Нормандию?
Шарп положил руки ей на плечи.
— Лучший способ попасть домой для нас обоих — это избавиться от Наполеона.
— Как скажешь, — она положила голову ему на грудь. — Я люблю тебя.
Шарп погладил ее волосы.
— Я люблю тебя.
— Не понимаю почему, — чуть отодвинулась она, — я не такая красивая как Джейн.
Шарп легонько щелкнул ее по носу.
— Зато характер у нее уродский.
Люсиль состроила гримасу на такой комплимент и предостерегающе взглянула на Шарпа.
— Ее глаза полны ненависти. Будь осторожен.
— Сама она ничего не сможет сейчас сделать, а Розендейл не осмелится вызвать меня на дуэль.
— Все равно будь осторожен, — настаивала Люсиль.
Шарп наклонился и поцеловал ее.
— До послезавтра, любовь моя. Носатый присмотрит за тобой. — Он убрал с плеч руки и шагнул назад. — Поехали, Патрик!
— Только вас и жду, — ответил Патрик, тактично ожидавший в конюшне и вышедший с оружием и поклажей. Он был одет в старый мундир стрелков, только без сержантских нашивок. Харпер настоял на том, чтобы пойти в Катр-Бра с Шарпом, не сражаться, а лишь чтобы взглянуть на Императора.
— Береги себя, Патрик! — сказала Люсиль по-английски.
— Там где стреляют, мэм, меня не будет и близко. Я слишком умный для этого, — с ним было его старое оружие, почищенное, смазанное и заряженное.
Люсиль подбежала к Шарпу и дотронулась до его щеки.
— Иди с Богом.
— И с твоей любовью?
— Ты знаешь, что это так.
Он ненавидел расставания. Слова бесполезны. Шарп вдруг ощутил страх потерять Люсиль и подумал, что любовь вселяет в мужчину страх и делает уязвимым. У него в горле появился комок, поэтому он повернулся и взял протянутые Харпером поводья. Он взялся за луку седла, просунул левую ногу в стремя и впрыгнул в гусарское седло с высокой спинкой, которая помогала лучше переносить многочасовую скачку. Опять заныли натертые о седло ноги. Шарп просунул в стремя правую ногу, поправил винтовку, удобнее разместил палаш, затем свернул рулоном подаренный Люсиль плащ и запихал его под кобуру винтовки. Он напоследок взглянул на Люсиль.
— Поцелуй за меня ребенка.
— Завтра вечером увидимся, — заставила себя улыбнуться Люсиль.
Завыла собака, протестуя, что ее оставили. Шарп наклонился, проезжая через арку и подождал, пока Харпер закрывал тяжелые двери. Ирландец запрыгнул в седло и поехал вместе Шарпом вслед за шотландцами.
Шарп и Харпер снова шли на войну.

* * *

Той же короткой летней ночью лорд Джон Розендейл ехал по дороге на запад от Брюсселя на встречу с графом Оксбриджиским и британской кавалерией. Лорд Джон ехал не верхом, а сидел в открытой карете, которую привез из Лондона. Его кучер, Харрис, сидел на козлах, а конюх и камердинер лорда Розендейла сидели на лошадях верхом. Капитан Кристофер Мэнвелл скакал впереди. Лорд Джон надеялся, что его друг составит ему компанию, но понял, что Мэнвелл презирает его за столь позорную капитуляцию перед Шарпом.
Розендейл прикрыл глаза и тихо выругался. Он попал в ловушку между честью и красотой. Не презрение Мэнвелла угнетало его, а гнев Джейн. Она просто разорвала его на кусочки за его трусость. Он помнил, что когда-то Джейн боялась дуэлей также как и он, но сейчас, казалось, она больше хотела защитить свои деньги, чем его жизнь.
— Ты не имел права обещать ему эти деньги! — сказала она лорду Джону, когда они смогли остаться одни в своем номере. — Это не твои, а мои деньги!
На самом деле это были деньги брата Наполеона, Жозефа Бонапарта, бывшего короля Испании и Индии, потерявшего свое состояние в сражении у Виттории. Король Жозеф бежал прочь, а его багаж разграбили британцы, среди которых были и Шарп с Харпером, ставшие богатыми. Шарп на поле боя добыл себе состояние, и это было то состояние, которое украла Джейн, и большая его часть уже была потрачена на покупку дома в Лондоне, на мебель, шелка, драгоценности, на долги Розендейла, на серебряную посуду, китайские обои, на декоративных собачек, на кабриолет, в конце концов, на котором лорд Джон сейчас ехал в свое кавалерийское подразделение. Вот куда было потрачено состояние, которое Розендейл пообещал Шарпу, спасая свою жизнь.
— Ты не станешь посылать ему вексель! — заявила Джейн после его постыдного столкновения с Шарпом на балу.
— Ты что же, хочешь, чтобы я с ним дрался? — спросил Розендейл.
— Если бы ты был мужчиной, то не задал такой вопрос.
Лорд Розендейл знал, что это горькая правда.
— Если ты настаиваешь, я буду драться с ним!
— Я не настаиваю!
— Я буду драться с ним, — сказал Розендейл. Его голос прозвучал безнадежно, он понимал, что в дуэли с Шарпом у него нет шансов.
Джейн сменила гнев на милость и улыбнулась ему.
— Все, что я хочу, — сказала она, — это выйти за тебя замуж. И когда это произойдет, эти деньги будут твоими по праву. Но мы не можем пожениться пока…
Не было нужды продолжать. Лорд Джон понимал, что это значит. Они не могут пожениться, пока жив Шарп. Поэтому Шарп должен умереть, и если он не может убить его на дуэли, то надо найти другой способ избавиться от него и Джейн подталкивала его на этот другой путь.
— Харрис! — окликнул лорд Розендейл кучера.
— Да, милорд! — отозвался Харрис.
— Ты слышал когда-нибудь, чтобы офицеров убивали в сражении свои?
Харрис, бывший когда-то кавалеристом, пока французское ядро не раздробило ему ступню в битве при Корунье, засмеялся такому вопросу.
— Это постоянно происходит, милорд. — Харрис помолчал несколько секунд, его внимание потребовалось, чтобы перевести карету через особо глубокую колею на дороге. — Я помню майора, умолявшего нас не убивать его, милорд. Он знал, что мы не хотим ждать, пока он умрет сам, и был уверен, что один из нас собирается зарубить его, и умолял, чтобы его убили враги, а не мы.
— И что?
— А ничего. Маленький дьявол по имени Шоннеси проткнул его спину саблей, — рассмеялся Харрис своим воспоминаниям. — Чистая работа. Прямо как из наставления по ведению боя.
— И никто этого не видел?
— Ну, многие видели, отчего же. Но майор никому не нравился. Но вы не такой, милорд.
— Я не за себя беспокоюсь, Харрис.
Харрис взял рожок с сиденья рядом с ним и протрубил предостережение. Впереди кареты маршировал батальон пехоты. Люди, с желтоватыми от каретной лампы лицами неодобрительно смотрели на офицера, проехавшего в карете мимо них. Батальонные офицеры, полагавшие, что в такой карете едет какой-нибудь старший офицер, отсалютовали Розендейлу.
Лорд Джон боле ничего не сказал про убийство. Он знал, что сегодня вечером он должен был не трусить, а принять вызов Шарпа. Он потерял лицо, потерял честь, и теперь обдумывал мысль об убийстве, которое вообще лишит его остатков чести, и делал он это из-за женщины.
Лорд Джон снова спрятал голову под навес кареты. Некоторые его друзья говорили, что он околдован, но даже если и так, то это было добровольное рабство. Он вспомнил как нежно попрощалась с ним Джейн, когда ее гнев прошел, и это воспоминание побудило его поднять указательный палец и в первых лучах рассвета посмотреть на крошечное красное пятнышко, оставшееся на пальце. Он поцеловал пятнышко. Женитьба, думал он, решит все вопросы. Не надо будет больше обманывать, не надо осторожничать, не надо будет выманивать у Джейн деньги и теперь общество не будет презрительно относиться к девушке, которая заслуживает хорошего отношения. Для счастья Джейн нужна всего одна смерть посреди бойни, еще один труп среди тысяч.
И если сделать все как надо, никто ничего не узнает.
И если утром лорд Джон откажется от обещания выплатить деньги и примет вызов на дуэль, то весь мир узнает, что он человек чести. И если Шарп до дуэли умрет в сражении, то честь не будет запятнана. Лорд Джон струсил вечером, но все можно исправить, и все это ради прекрасной девушки.
Позади него из-за горизонта пробился первый солнечный луч. В Бельгии наступил рассвет. На западе все еще висели тучи, но над перекрестком Катр-Бра, над речушкой к северу от Флеру, небо было чистое как стекло. Жаворонки с криками летали над дорогами, по которым в одну точку сходились триста тридцать восемь тысяч прусских, британских и французских солдат.

* * *

— Боже, спаси Ирландию, — сказал Харпер. Перед ним до самого горизонта расстилался дым от тысяч костров. Дым скрывал армию, стоящую лагерем. Французские войска были скрыты возвышенностями и высокими деревьями, но дым говорил о том, что к батальону стрелков во Фрасне ночью подошли тысячи человек подкрепления.
Поблизости от Шарпа, вокруг перекрестка собиралось все больше и больше людей — все из голландско-бельгийского корпуса Принца Оранского. Из-за ручья доносились звуки мушкетных выстрелов, доказательство того, что пикеты противостоящих сторон приветствовали друг друга. Барон Ребек, стоя на перекрестке с группой помощников Принца, удивился, увидев Шарпа.
— Наш корпус собирается здесь, а не в Нивелле.
— Да, и это правильно! — сказал Шарп.
Ребек развернул карту.
— Французы в деревне Фрасне, а мы заняли все фермы позади ручья. Кроме этой, рядом с бродом. У нас нет гарнизона даже если мы отобьем ее.
— Я могу расположиться в ней, — заявил Шарп.
— Не хватает людей, — Ребек свернул карту, — пока у нас только восемь тысяч человек пехоты, шестнадцать орудий и нет кавалерии.
Шарп опытным взглядом оценил количество французских костров.
— У них тут тысяч двадцать, Ребек.
— Я надеялся, что вы мне не станете этого говорить, — угрюмо улыбнулся Ребек, безоговорочно поверив опыту Шарпа.
— Могу я высказать предложение?
— Конечно, дорогой Шарп, все что угодно.
— Прикажите нашим стрелкам прекратить огонь. Не будем провоцировать лягушатников. — Не было смысла начинать сражение против столь превосходящих сил противника; лучше откладывать битву как можно дольше, в надежде, что прибудут еще войска и соотношение сил хотя бы уравняется.
Небо над Катр-Бра было скрыто дымом от костров, но на востоке восходящее солнце пряталось в еще более густом дыму. Дым означал место, где прусские войска встретились с основными силами французов — место, где и состоится настоящая битва. Французы постараются разгромить прусские войска прежде, чем к ним на помощь подойдут британцы и голландцы, а пруссакам для победы требовалось, чтобы войска Веллингтона ударили от Катре-Бра в левый фланг французов. Но это было пока невозможно из-за двадцати тысяч французов во Фрасне, посланных Императором специально для того, чтобы союзные войска не могли воссоединиться. Все, что французам для этого было нужно — взять Катр-Бра. Шарп прикинул, что врагам потребуется не более часа, чтобы прорвать хрупкую оборону британо-голландских войск, и еще за час после этого они закрепятся на нем по всем правилам фортификации и британцы уже не пройдут.
Французы были в часе от победы; в одном часе от того, чтобы разделить союзные войска, но хотя солнце поднималось все выше, а дым от костров рассеивался, французы не шли в наступление на перекресток. Они даже не преследовали отступающих голландских стрелков, и сами перестали стрелять. Шарп посмотрел на север, затем на запад, в поисках клубов пыли, которые говорили бы о подходящем подкреплении. Но пыли видно не было, это значило, что у французов полно времени на атаку.
Принц Оранский прибыл через три часа после рассвета, возбужденный от представившейся возможности проявить себя.
— Доброе утро, Шарп! Отличное утро, не правда ли! Ребек, все в порядке?
Ребек попробовал рассказать Принцу, как расположены его войска, но Принц был настолько возбужден что даже не стал слушать.
— Покажите, Ребек, покажите мне! Галопом! Все сразу! — он обвел рукой весь свой штаб, и он послушно поскакал за Ребеком и Принцем от перекрестка на юг. Принц счастливо помахал группе солдат, таскавших из ручья воду, затем повернулся в седле и прокричал Шарпу. — Я вчера ждал, что вы приедете на бал, Шарп!
— Я приехал попозже, сэр.
— Вы танцевали?
— К моему огромному сожалению, нет, сэр.
— Я тоже. Долг обязывает, — Принц проскакал мимо опустевшей фермы Жемонкур, мимо бивака голландской бригады и не остановил лошадь, пока не достиг передовых голландских пикетов возле дороги, ведущей в деревню Фрасне. Где-то поблизости могли быть французские стрелки, но Принц веселился и не обращал на это внимание. Офицеры его штаба ждали в нескольких ярдах позади от юноши, смотрящего в сторону французского лагеря.
— Шарп?
Шарп подъехал поближе к нему.
— Сэр?
— Сколько там этих дьяволов, можете прикинуть?
На самом деле, в поле видимости находилось очень немного вражеских войск. На краю деревни располагалась орудийная батарея, чуть дальше стояли несколько неоседланных кавалерийских лошадей, но больше ничего не было видно, поэтому Шарп высказал свою прежнюю оценку.
— Двадцать тысяч, сэр.
Принц кивнул.
— Как я и говорил. Великолепно, — он добродушно улыбнулся Шарпу. — И когда же вы наденете голландский мундир?
— Скоро, сэр.
— Скоро? Я уже несколько недель прошу вас об этой маленькой любезности. Я желаю, чтобы вы сделали это сегодня же, Шарп, сегодня же! — Принц погрозил Шарпу пальцем, затем достал подзорную трубу и посмотрел в сторону французской батареи. Из-за жаркого мерцающего воздуха, скрывающего и размывающего детали, было непросто различить калибр орудий. — Жаркий предстоит денек, — сказал Принц. Его желтоватая кожа блестела от пота. Он был одет в голубой мундир, обильно инкрустированный золотыми петлями, а края оторочены черным каракулем. У бедра висела массивная сабля с рукояткой из слоновой кости. Из-за тщеславия Принц оделся как для зимней кампании, но летний день обещал быть весьма жарким.
Жаркий воздух утомлял людей, охраняющих фермы, обозначавшие периметр позиций голландцев. Если прорвать этот периметр, то все равно останется ферма Жемонкур возле брода, и она может послужить опорной точкой в обороне, но если ферму захватят французы, то между ними и перекрестком не будет никаких войск. Шарп молился, чтобы французы продолжали ждать, а британские войска, отчаянно спешащие укрепить малые силы защитников Катре-Бра, прибыли вовремя.
К восьми часам утра французы все еще не начали атаку. В девять часов голландские войска все еще ждали. Герцог Веллингтон прибыл на перекресток, и, увидев, что здесь ничего угрожающего не происходит, поскакал на восток в поисках пруссаков.
Продолжалось утро. Казалось невероятным, что французы все еще медлят. Время от времени на краю деревни появлялись всадники, разглядывали в подзорные трубы позиции голландцев, но за этими рекогносцировками не следовало атак, в полях не было видно выдвигающихся стрелков, и по голландским позициям не стреляли пушки.
В полдень французы все еще ждали. Жара стояла ужасающая. Облака на западе становились все гуще, а старые раны на ногах и руках Шарпа начали побаливать: явный предвестник дождя. Он пообедал со штабом Принца Оранского в саду фермы за перекрестком. Харпер, чей статус был не совсем понятен, разделил с ним холодного цыпленка, вареные яйца и бутылочку красного вина. Принц, сразу же забывший свой приказ Шарпу сменить мундир на голландский, за обедом затеял разговор о том, как было бы хорошо, если бы атака французов началась до того как вернется от пруссаков герцог, и Принц сможет победить врага только с помощью своих верных голландцев. Принц грезил о великой победе Голландии, разумеется, вместе с ним во главе. Он уже видел девушек, возлагающих ему на голову лавровые венки и падающих к его ногам. Он не мог дождаться триумфа и молился, чтобы французы предоставили ему шанс добыть славу до прибытия британского подкрепления.
И днем желание Принца сбылось. Британцы еще не подошли, а уже раздался выстрел из пушки, и французы, наконец, пошли в наступление.

* * *

— Что это было? Клянусь, это выстрел из пушки. Это ведь пушка, Вин? — подполковник Джозеф Форд, командир батальона личных волонтеров Принца Уэльского развернулся в седле и тревожно посмотрел на своего майора, но тот словно оглох и ничего не услышал. Майор Вин не мог ни подтвердить ни опровергнуть то, что показалось его полковнику, поэтому лишь скорчил недоумевающую гримасу на его вопросительный взгляд, так что полковник Форд глянул мимо него, выискивая капитана своей легкой роты. — Это была пушка, д`Аламбор? Что вы думаете?
У д`Аламбора болела голова, на нем все еще были белые бальные бриджи и туфли с пряжками. Он не хотел ни с кем разговаривать, и менее всего с Фордом, но все же сделал усилие и подтвердил, что это, несомненно, был пушечный выстрел, но очень далекий.
— Мы опоздаем! — забеспокоился Форд.
В этот момент д`Аламбору было плевать на то, опоздают они или нет. Он хотел просто прилечь где-нибудь там, где темно, тихо и прохладно. Он хотел, чтобы полковник отстал от него, но знал, что Форд будет докучать, ему пока не услышит что-нибудь обнадеживающее.
— Бригада идет все время, сэр, — сказал он Форду, — и никто не может ожидать от нас большего.
— Вот еще выстрел! Вы слышали, Вин? Там! И еще! Черт побери, д`Аламбор, началось! Точно началось! — глаза Форда, скрытые маленькими тонкими очками, выражали тревогу. Форд был славный человек, даже более чем, но его нервозность подвергала испытанию невозмутимость д`Аламбора. Форда волновало мнение старших офицеров, усердие подчиненных, и преданность офицеров, находившихся в запасе. Он беспокоился о запасной амуниции, о способности людей слышать приказы в бою и о их моральном состоянии из-за жен, следовавших за колонной как цыганский табор. Он переживал из-за страха потерять очки, без которых близорукий Форд не мог увидеть вообще ничего, и оттого, что может потерять знамя батальона, и из-за того, что у него выпадали волосы. Его постоянно беспокоила погода, а когда беспокоиться было не о чем, он беспокоился о том, не забыл ли он о чем-нибудь важном, о чем следовало бы беспокоиться.
Этот слишком озабоченный человек заменил майора Ричарда Шарпа на посту командира батальона, и это тоже заставляло полковника беспокоиться. Джозеф Форд беспокоился, что Шарп был более компетентным и опытным солдат, чем он сам. И беспокойство усиливало то, что большинство офицеров Форда и добрая треть рядовых видела гораздо больше сражений, чем он сам. Форд получил назначение в последние недели войны и успел поучаствовать лишь в небольших перестрелках, а теперь должен повести личных волонтеров Принца Уэльского против старой наполеоновской гвардии и это заставляло Форда просто трепетать от беспокойства.
— Но, по крайней мере, — успокоил он офицеров, — у нас батальон ветеранов.
— Это так, полковник, это так, — сказал майор Вин, маленький, темноглазый человек, постоянно соглашающийся с полковником, чтобы тот не сказал.
Форд, которому было явно недостаточно согласия Вина, предпочел бы, чтобы его мнение поддержали более опытные офицеры батальона, но такие служаки, как Питер д`Аламбор сомневались, можно ли называть батальон ветеранским. Треть их солдат были новобранцами, не видевшими сражений, треть видела не более, чем полковник, а остальные, как сам д`Аламбор, действительно лицом к лицу сталкивались с французами в битве. И эта треть являлась костяком батальона, люди, чьи голоса укрепят шеренги и принесут полковнику так необходимую ему победу. И все, о чем сейчас молился д`Аламбор, это чтобы Форд быстро научился успеху и перестал беспокоиться о мелочах.
Д`Аламбор также молился о быстрой и потрясающей победе ради самого себя. Он хотел вернуться в Англию, где его ждала невеста, дом и мирная безопасная жизнь. Невесту звали Энн Никерсон, она была дочерью эссекского землевладельца, который неохотно согласился на брак своей дочери с военным и только потому что Питер д`Аламбор поклялся, что продаст свой чин после войны.
Но когда д`Аламбор уже собрался продать свой чин и отправиться на одну из ферм своего предполагаемого тестя, Наполеон вернулся во Францию. Полковник Форд, опасаясь, что может лишиться опытного командира стрелков, упросил капитана остаться и пообещал, что тот получит первый же вакантный майорский чин. Это было заманчивое предложение. Капитанский чин стоил полторы тысячи фунтов стерлингов, и это было немалое состояние для молодого человека, надумывающего жениться, но майорский чин мог принести две тысячи шестьсот фунтов, так что д`Аламбор хоть и с некоторыми сомнениями, но дал Форду согласие остаться в батальоне.
Но теперь впереди него доносилась орудийная канонада, напоминая, что двадцать шесть сотен фунтов предстояло заработать, и заработать тяжело. Д`Аламбор, понимая, что поставил на карту свое счастье, дрожал, но говорил себе, что дрожал так перед каждой битвой, будто шел в бой впервые.
Джозеф Форд боялся потому, что для него это будет первое большое сражение, беспокоился, что он или его люди могут не полностью исполнить свой долг, а когда тревоги переполняли его, он снимал очки и начинал протирать их. Он верил, что столь простое действие демонстрирует беззаботность, тогда как это только выдавало всем его волнение.
Но сегодня личные волонтерам Принца Уэльского было не до страхов полковника. Они с трудом шли, дыша пылью, по высушенной дороге и раздумывали, выдадут ли им перед сражением ром или же будет слишком поздно для битвы и они заночуют на мягких кроватях где-нибудь в бельгийской деревне, пофлиртуют с девушками и до отвала наедятся.
— Это скверный звук, — сказал капрал Чарли Веллер, имея ввиду отдаленный пушечный огонь, который хоть и не нес для них непосредственной угрозы, заставлял капрала нервничать.
— Мы слыхали и кое что пострашнее, Чарли, — легкомысленно сказал Дэниел Хэгмен, самый старый солдат легкой роты. Хэгмен был умен, он понял, что Чарли Веллер боится, но день был слишком жаркий, солнце палило просто нещадно, а пыль убивала любую доброжелательность.
Майор Вин остановил лошадь и смотрел, как мимо проходят десять рот. Майор приказал людям подобрать ноги и выпрямиться, но те не обратили внимания. Они не любили Вина, понимая, что майор презирает их, считает их тупым стадом, но люди знали: они лучшее, что есть у Веллингтона, и они идут на юг, туда, где дым от пушек превратился в большое облако, накрывшее перекресток, туда, где скоро начнется битва.

* * *

Французская атака началась с канонады. Принц Оранский поскакал от перекрестка к своим войсками, которые были ближе всего к противнику, а его штаб, бросив обед, прерванный французскими пушками, поспешил за Принцем.
Шарп был среди прочих, и все они поскакали по дороге Шарлеруа мимо фермы Жемонкур возле брода, подъехав к вершине холма, на котором бригада пехотинцев охраняла дорогу от фронтальной атаки.
Орудия французов обстреливали фланги позиций Принца, целясь в фермы на востоке и западе. На дороге не было никакого движения, хотя Шарп предполагал, что у французов наверняка есть стрелки, скрытые в полях ржи.
— Они ведь пойдут прямо по середине, не так ли?
Шарп повернулся к Харперу, присоединившемуся к нему.
— Я думал, ты будешь держаться подальше от опасности?
— Да Бога ради, от какой опасности? По нам никто не стреляет, — Харпер захватил с собой холодного цыпленка с обеда и протянул Шарпу ножку. — Выглядят чертовски необычно, да?
Он имел в виду бригаду голландско-бельгийской пехоты, стоящей в четыре шеренги по обеим сторонам дороги, чтобы остановить прямую атаку французов. Необычность была в том, что они были одеты в мундиры французской пехоты. Только снята с киверов эмблема орла и заменена буквой «W» в честь короля Нидерландов Вильяма, но все равно они были одеты точно также как и те, с кем они собирались сражаться.
— Вы знаете, что нужно делать? — спросил Принц командира бригады на французском языке, который был для того родным.
— Если мы не сможем сдержать их, то отойдем в Жемонкур.
— Совершенно верно!
Ферма была последним бастионом перед перекрестком. Уже были проделаны бойницы в каменных стенах амбаров, которые, подобно всем таким фермам, были соединены и прикрыты высокой каменной стеной, превращавшей всю ферму в крепость.
— Какое-то движение там? — снова на английском сказал Принц, пришедший в приподнятое настроение от мушкетного огня, раздававшегося где-то впереди от линии голландцев. Это не были громкие залпы, скорее одиночные выстрелы, говорившие о том, что французские вольтижеры приблизились к голландским стрелкам, но и те и другие были скрыты от Принца и его штаба высокими колосьями.
— Забавно снова это услышать, да? — прокомментировал Харпер.
— Ты скучал по этому?
— Никогда бы даже не подумал, — печально сказал ирландец, — но да, скучал.
Шарп вспомнил ту легкость, с которой убил французского лейтенанта.
— Это то, в чем мы хороши, Патрик. Может быть, нам предначертано вечно быть солдатами?
— Вам — может быть, но не мне. У меня есть таверна и торговля лошадьми. — Харпер хмуро посмотрел на бельгийцев во французских мундирах. — Вы считаете, что они станут драться?
— Лучше бы они стали, — хмуро буркнул Шарп. Бригада с ее артиллерией была единственным, что стояло между французами и победой. Они выглядели готовыми к схватке. Они проехали на шестьдесят ярдов вперед от линии обороны в мертвую зону и, оценив звук мушкетных выстрелов, сочли, что голландцы и бельгийцы сражаются весьма энергично.
Два крыла голландско-бельгийской бригады растянулись на полмили с каждой стороны дороги, а на самой дороге расположилась батарея из шести девятифунтовых орудий. Зарядные ящики пушкари поставили на поле позади Шарпа. Пушки были уже заряжены, фитили тлели в ожидании французов.
— Четерыхногие ублюдки справа, — сказал Харпер, и Шарп, повернувшись в седле, увидел отряд вражеской кавалерии, скачущий в направлении правого фланга голландцев. Это были уланы в зеленых мундирах и шлемах с черными плюмажами. Они еще были далеко, не меньше, чем в полумиле, и не представляли угрозы для войск Принца.
Сам Принц стоял сразу позади батареи. Ребек, расположившись поблизости от Принца, рассматривал одну из пушек так, будто никогда ранее не видел, затем вдруг чихнул.
— Будь здоров, — пробормотал Принц, и привстал на стременах, чтобы взглянуть на улан в подзорную трубу. Французские пушки неожиданно прекратили стрелять. Единственными звуками остались выстрелы мушкетов и барабанная дробь голландцев.
Лошадь Принца заржала. Лошадь Ребека била копытом по колосьям ржи. Наступило затишье. Это было затишье перед битвой.
— Приготовиться! — крикнул Принц, подскакав к ближайшему бельгийскому батальону. — Скоро появится вражеская пехота! — кричал он людям. — Несколько залпов прогонят их, так что будьте стойкими!
— Чертовы пушки просто меняют прицел, — едко заметил Харпер когда Шарп перевел ему слова Принца.
— Возможно, — сказал Шарп, погладив шею лошади.
Ребек снова чихнул и, как будто это была команда, французские пушки продолжили стрельбу. Харпер оказался прав, пушки просто перенесли огонь на другую цель, и теперь французские артиллеристы стреляли в центр поля. Теперь палило больше пушек, чем раньше. Шарп насчитал двадцать четыре облачка дыма в первом залпе.
Французским пушкарям мешали заросли ржи, но несколько ядер попало по ожидающим голландским батальонам. Одно ядро ударило прямо между двумя голландскими пушками и лишь чудом не попало в окружавших Принца всадников. Артиллерийский полковник спросил разрешения открыть ответный огонь, но Принц приказал ему ждать, пока не появится французская пехота.
Французские батареи дали еще один залп. Шарп увидел дым раньше чем услышал звук залпа. В голландских батальонах упали еще несколько человек, но большинство ядер пролетели над головами — французы выстрелили слишком высоко. Шарп заметил, как во ржи появилась черная полоса: это пролетело с огромной скоростью ядро, ударившееся в поле позади него. Еще одно ядро пролетело так близко от Шарпа, что тот услышал свист.
— Лучше бы тебе вернуться к перекрестку, — сказал Шарп Харперу.
— Так точно, сэр, было бы лучше, — Харпер не тронулся с места.
Принц поскакал к батальонам с правой стороны дороги, вынув тяжелую саблю. Он позвал Ребека присоединиться к нему. Барон, с красными от аллергии глазами, еще раз чихнул и на этот раз, опять как по команде, французы перестали стрелять.
Раненые пушечным огнем люди кричали, а барабанщики все равно продолжали играть, но лучше бы установилась полная тишина.
Затем раздался звук французских барабанов.
— Никогда и не думал, что услышу снова «Старые штаны», — с тоской сказал Харпер. «Старые штаны» были звуком наступающей французской пехоты. Звучал барабанный бой, но барабанщиков, как и саму пехоту, скрывала высокая рожь. Было что-то угрожающее в том, что ритмичный барабанный бой доносился как будто из ниоткуда.
Затем Шарп увидел, как колышутся колосья: это было наступление французской колонны. Он насчитал три подразделения прямо по фронту. Каждая колонна была весьма большой массой людей, направляющихся прямо на позицию французов. Треск мушкетов на правом фланге сказал, что атакуют фермы к западу, но здесь, в центре позиций голландцев, где дорога пролегала прямо через перекресток, врага все еще не было видно. Не видно, но слышно. На мгновение барабаны смолкли и колонны прокричали боевой клич.
— Vive I’Empereur!  — клич, который заставил замолчать голландские барабаны. Музыканты опустили свои инструменты и всмотрелись в ржаное поле, где, казалось, какой-то гигант приминал колосья к земле.
Французская артиллерия опять начали стрелять, на этот раз из короткоствольных гаубиц, бьющих по крутой траектории над головами собственных пехотинцев.
На краю вытоптанного пространства появились французские стрелки. Голландские стрелки вышли из поля, вернулись к своим батальонам, и теперь вражеские вольтижеры могли спокойно, без помех, выйти на край ржаного поля и обстреливать голландцев. Начали падать люди. Кто-то кричал. Кто-то уже погиб. Главная атака французов был все еще далеко, всего лишь барабанный бой во ржи и боевой клич.
Ребек поскакал к голландской батарее, крича полковнику, чтобы тот открывал огонь по колоннам, но полковник тупо смотрел на своего офицера, которого только что убило пулей. Офицер упал на дорогу, по белой известковой пыли потекла кровь. Остальные пушкари попадали. По бронзовому дулу пушки с громким звоном ударила пуля, отрикошетив куда-то вверх.
— Огонь! — гневно закричал артиллеристам Ребек.
Артиллерийский полковник резко повернулся, мгновение смотрел на Ребека и отдал приказ, но вместо того, чтобы выпалить залпом по наступающим французам, он скомандовал своим людям отступление. Тягловых лошадей вывели на дорогу, а пушки начали цеплять к передкам. Огромные телеги с боеприпасами, грохоча огромными коваными железом колесами, направились к перекрестку. Пушки последовали за ними и тут две из них сцепились друг с другом, сразу же возникла путаница, пушки остановились, ругались пушкари, а лошади испуганно заржали.
Шарп подскакал к ним.
— Куда это вы собрались? — прокричал он по-французски.
— Назад! — прокричал в ответ полковник среди всего это шума, да еще и разорвавшегося гаубичного снаряда.
— Идите на ферму! В Жемонкур! — Шарп знал, что панику уже не остановить, французские барабаны не дадут этого сделать, но возможно, прочные стены Жемонкура вселят в пушкарей уверенность.
— Назад! Отступаем! — полковник хлестал плетью, будто это могло расцепить пушки. Еще один пушечный залп французом чудом не попал в мешанину людей и лошадей, но испугавшиеся взрывом лошади рванулись и пушки расцепились. Те пушкари, которым не нашлось места на телегах, неорганизованно побежали прочь от дороги.
— Идите на ферму! — прокричал Шарп вслед полковнику.
В колесо последнего орудия попал гаубичный снаряд. Секунду снаряд лежал с дымящимся запалом посреди обломков колеса, затем взорвался с оглушительным звуком. Одна лошадь мгновенно умерла, разбросав внутренности по всей дороге. Еще одной лошади взрыв перебил задние ноги, и она заржала от боли и испуга. Остальные в панике рванулись вперед, но лишь повернулись вокруг сломанного орудия. Пушкарь свалился со своего места на телеге и был задавлен лафетом. Остальные пушкари, не обратив на него внимания, начали подстегивать лошадей уколами сабель и ножей и бросились к ферме. Лошадь с перебитыми ногами застрелил офицер, последовавший за своими людьми.
Человека под лафетом тоже забыли. Он уже не кричал, а лишь всхлипывал, и этот звук заставлял ближайших пехотинцев нервно озираться. Харпер подскакал к нему и увидел, что спицы сломанного колеса пробили ему живот и пах. Харпер прижал к плечу винтовку и выстрелил.
Французские стрелки возгласами отпраздновали победу над вражескими пушкарями, затем повернули мушкеты на ближайший голландский батальон. Принц Оранский прокричал им приказ стоять на месте, но вид стрелков уже подточил их стойкость. Они начали пятиться назад.
— Они не выстоят! — сказал Харпер Шарпу.
— Сволочам лучше бы выстоять, — Шарп поскакал к бельгийцам, но прежде чем он приблизился, из ржаного поля появились французские колонны и бельгийцы, даже не дав залпа, повернулись и побежали. Минуту они были построенным батальоном, и вот уже просто толпа. Шарп остановил лошадь. В нескольких шагах от него взорвалось два гаубичных снаряда. Французы радостно завопили. Принц стукнул ближайшего к нему солдата рукояткой своей сабли, но он боялся императора больше, чем принца, поэтому не остановился. Остальные батальоны, видя панику первого, тоже бежали. Французские стрелки обратили свое внимание на штаб Принца.
Ребек с красными от аллергии глазами подъехал к Шарпу.
— Не очень впечатляющее начало, верно?
— Уходите отсюда, сэр! — вокруг них свистели пули.
— Можете выяснить, что происходит у Принца Веймарского? — спросил Ребек.
Шарп кивнул.
— Да, сэр! Но вы уезжайте! Сейчас же! — Ближайшие французские стрелки бежали вперед, но вместо того, чтобы попытаться взять в плен штабных офицеров, все еще стоящих рядом с голландскими позициями, занялись оставленной пушкой, своим трофеем.
Позади колонны прозвучала труба, а голландский помощник Принца предупредил о появлении вражеской кавалерии. Принц повернул лошадь и поскакал на север к Жемонкуру и Катр-Бра. За ним последовал Ребек, а Шарп с Харпером поскакали на запад. Центр голландской позиции был смят, оставив на пути французов огромную брешь, хотя с правого фланга все еще доносилась мушкетная пальба, говорившая о том, что люди Принца Веймарского сражаются.
Батальоны Принца Бернарда, державшие перекресток прошлой ночью, теперь снова защищали его. Они отступали под напором французов, но не бежали. Они медленно и организованно отходили назад, шаг за шагом, через каждые несколько шагов останавливаясь, чтобы дать по французам прицельный залп. А французы, как заметил Шарп, превосходили числом бригаду Принца Веймарского, и когда развернулись из колонны в линию, то эта линия была больше, чем немецкая бригада, однако немцы сражались отлично. И вместо того, чтобы отступать к перекрестку, они смещались под прикрытие леса, как крепость лежавшего слева от французов и Катра-Бра. Если Принц укроется в лесу и центр позиций удастся как-нибудь спасти, то появится шанс.
Шанс был слабенький, лишь ниточка, потянув за которую можно было вытащить победу, но Шарп не видел командиров, кроме прыщавого принца, которые бы смогли бы сделать это, смогли бы перестроить сломавшийся строй в центре позиции и остановить сметающее все на своем пути продвижение французов к перекрестку. А если перекресток будет взят, то британским войскам не удастся соединиться с прусскими, армии будут безвозвратно разделены и Император выиграет кампанию.
— Мы возвращаемся! — крикнул Шарп Харперу.
Они повернули лошадей от позиций Принца Веймарского, которые уже дошли до опушки леса. Шарп и Харпер поскакали на север, держась в нескольких сотнях ярдов от наступающих французов. Лес, в котором теперь скрылись обороняющиеся, остался слева от них. По центру была ферма Жемонкур, которая, благодаря своим каменным стенам, могла бы сдержать французов, но в ней никого не оказалось, ибо бельгийская артиллерия и пехота побежала дальше, оставляя крепкие стены врагу. Прямо впереди Шарпа был перекресток, где все сбежавшие столпились в замешательстве, а справа, как еще одна крепость, находился маленький лес и горстка домов.
— Смотрите! Смотрите туда! — на стременах привстал Харпер, указывая на лесок справа. — Боже, благослови этих дармоедов! Отлично, парни! — Прямо в том лесочке, показались стрелки. Зеленые куртки. Лучшие из лучших, что было у британской армии. Начало прибывать британское подкрепление.
Но позади Шарпа и Харпера шли почуявшие победу французы, и между ними и перекрестком не было более никого.

Глава 8

Принц Оранский жизнерадостно, будто бы половина его войск и не сбежала с поля боя, приветствовал герцога Веллингтона.
— Мы удерживаем рощицы, — провозгласил он таким тоном, будто его победа уже была делом решенным.
Герцог, вернувшись из Линьи, где прусские войска ждали атаки французов, холодным взглядом смотрел на беглецов, стремившихся на север к Брюсселю, затем повернул лицо к возбужденному Принцу.
— Рощи? — вежливым, но ледяным тоном потребовал более подробного доклада Веллингтон.
— Они вон там, — Принц махнул рукой куда-то в сторону правого фланга, — это ведь там, да, Ребек?
Ребек сослался на Шарпа, который недавно был на правом фланге.
— Бригада Принца Бернарда отступила в лес, сэр. Они удерживают опушку.
Герцог резко кивнул, показывая, что принял информацию и проехал несколько шагов вперед, чтобы рассмотреть оставленные позиции. Бельгийские войска были вытеснены из всех ферм по фронту и, что было более ужасно, они даже не встали гарнизоном в Жемонкуре. Французская кавалерия, артиллерия и пехота уже приблизились к ручью, и вскорости они с силой ударят по перекрестку. Единственной хорошей новостью было то, что войска Принца Веймарского удерживали рощу справа, не позволяя французам укрыться за лесом, но это окажется бесполезным, если герцог не сможет выстроить новую оборонительную линию на дороге.
И «материалы» для этой линии обороны, наконец, прибыли. Стрелки, которых Шарп и Харпер видели, являлись авангардом дивизии сэра Томаса Пиктона. Остальная дивизия направлялась к перекрестку мимо остатков бежавших бельгийцев.
— Я обещал Блюхеру, что мы придем к нему на помощь, — приветствовал герцог сэра Пиктона, — но только если нас здесь не атакуют. — Откуда-то издалека выстрелила французская пушка и ядро, пролетев мимо герцога, врезалось в стену фермы на перекрестке. — Похоже, пруссакам придется драться без нашей помощи, — сухо сказал герцог, затем указал на поле слева от Катр-Бра. — Пусть ваши люди выстроятся в линию там, сэр Томас, а ваш правый фланг будет спереди перекрестка.
Генерал-лейтенант сэр Томас Пиктон, плотный раздражительный мужчина, воевавший еще в Испании, блеснул глазами.
— Я не стану подчиняться этому чертовому голландскому мальчишке!
— Вы будете получать приказы от меня, Пиктон, а не от его королевского высочества. В этом я с вами полностью согласен. Могу я прямо сейчас попросить вас начать исполнять приказы?
Пиктон, выглядевший как фермер в штатской одежде и с цилиндром на голове, кивнул. Его пехотинцы прошли через дезорганизованные голландские батальоны и заняли свое место к югу от дороги на Нивелль. Ближе всех к перекрестку расположился 92-й батальон, батальон шотландцев в килтах, чулках и в шляпах с черными плюмажами. Рядом с ними тоже стояли шотландцы, 42-й батальон или «Черные стражи», они носили черные плащи с красными перьями, а их офицеры щеголяли в шляпах с перьями стервятника и носили широкие палаши. По соседству стояли пехотинцы 44-го батальона, Восточного Эссекского, в красно-желтых мундирах. Все три батальона состояли из ветеранов, невосприимчивым к французским барабанам и всяким боевым возгласам, и это было понятно по дыму из их глиняных трубок, которые они курили в ожидании того, кто должен вскорости выйти из ржаного поля.
Французская артиллерия передвинулась из деревни Фрасне поближе к Жемонкуру. Канониры заканчивали менять прицел пушек, а пехота, взявшая центр позиций, оставалась в ржаном поле. Казалось, что французы совсем не торопились, может быть потому, что считали битву за Катр-Бра уже выигранной. В семи милях к востоку началось большое сражение, это стало понятно по звукам орудийных залпов, регулярно доносившихся до Катр-Бра. Император начал атаку на пруссаков.
Первые пушки британцев прибыли в Катр-Бра и начали разворачиваться на перекрестке. Почти сразу же артиллеристы попали под плотный мушкетный огонь французских стрелков, незаметно проползших вперед во ржи. Особенно густо французские вольтижеры скопились между дорогой и рощей, где упрямо продолжали сражаться войска Принца Веймарского. Шотландские батальоны послали свои легкие роты, чтобы оттеснить французов.
Шарп сам был стрелком и смотрел на сражение легких рот профессиональным взглядом. Работа стрелка была довольно простой. Оборонительные линии состояли из стоящих вплотную друг к другу людей, стреляющих смертельными залпами, и чтобы победить их, проредить шеренги, и были посланы стрелки как рой жалящих ос. И лучшим способом не дать стрелкам сделать это, было послать против них других стрелков, вот два роя ос и столкнулись между двумя линиями пехоты. В подобных перестрелках стрелков британцы привыкли выигрывать у французов, но сегодня, казалось, французы выставили гораздо больше стрелков, чем обычно. Шотландцы провели яркую атаку, но были остановлены слишком сильным огнем французских стрелков.
— Там этих ублюдков тысячи! — Харпер никогда не видел, чтобы французских стрелков было так много.
— Я думал, ты станешь держаться подальше от опасности? — Шарп повысил голос, перекрикивая звуки выстрелов.
— Так и есть.
— Тогда возвращайся назад!
Подошли еще французские стрелки, солдаты в линии дивизии Пиктона начали падать чаще, и сержанты начали свои проповеди:
— Сомкнуть строй! Сомкнуть строй! — легкие роты были беспомощны против толп вражеских стрелков. Дважды герцог посылал целый батальон против французских вольтижеров, но как только британцы доходили до места, вражеские стрелки отходили назад. От горячих пыжей французских пушек сухие колосья начали гореть. Пламя в светящем солнце было почти не видно, но дым от огней смешивался с пороховым дымом и клубами висел над ржаным полем.
До перекрестка добралась и кавалерия. Они подъехали со стороны нивельской дороги с веселым перезвоном цепочек на уздечках. Это были голландско-бельгийские и брауншвейгские части. Одетыми в черные мундиры брауншвейгцами командовал их герцог и они сразу же пошли в атаку на ржаное поле к западу от дороги. Французские стрелки бежали от сабель всадников как мыши от кота, но затем конники подошли близко к французской пехотной бригаде, сосредоточившейся в поле за ручьем. Бригада выстроилась в каре и дала залп по немецким всадникам, так что кавалерия перемешалась, люди и кони падали, истекая кровью, поэтому они были вынуждены отступить. Некоторые поскакали в лес, остальные ретировались по полю к перекрестку. Сам герцог Браншвейгский был убит.
Принц Оранский воодушевился успехом брауншвейгских всадников. Он проскакал мимо Шарпа.
— Вперед, Шарп! Вперед! Теперь мы их побьем!
— Останься тут! — сказал Шарп Харперу и последовал за Принцем, который начал с воодушевлением раздавать приказы прибывшей кавалерии выстроиться в две шеренги. Брансуикскцы, некоторые с окровавленными саблями, пополнили голландско-бельгийское подразделение, последовавшее за их Принцем в поле, где французские стрелки все еще обстреливали красномундирников. Принц обнажил свою саблю и размахивал ею над головой, сигналя двум шеренгам кавалерии последовать за ним.
Кавалеристы нырнули в дымящееся ржаное поле. Французские стрелки, в страхе перед их саблями, стремительно отошли, и британская пехота закричала от радости, что их больше не обстреливают.
Шарп скакал рядом с Ребеком и остальными штабными офицерами между двух шеренг голландцев, а Принц впереди всех. Он был счастлив. Идет война! Его приветствуют британские пехотинцы, наконец-то оценен по достоинству его героизм! Его лошадь несется вперед, а солнце отражается от полированного лезвия сабли! Французские стрелки в ужасе бежали от него, будто мячики от крикетной клюшки. В этот момент он хотел приказать нестись в полный галоп, представляя себе, как они прорываются сквозь шеренги врага, рубят в куски артиллеристов и захватывают трофеи. Европа узнает, что появился новый полководец: Вильям, Принц Оранский!
Перед Принцем все еще была толпа отступающих французских стрелков. Некоторые французы останавливались и стреляли в своих преследователей, но они не осмеливались слишком долго задерживаться, опасаясь сабельного удара, и поэтому их неприцельная стрельба не причиняла ущерба. Бегущие французы перебрались через ручей и побежали мимо фермы Жемонкур. Вроде бы впереди не было французских колонн, лишь ржаное поле, росшее на склоне небольшого холма, на вершине которого находилась французская артиллерия в ожидании сабель кавалеристов Принца. Лейтенант Доггет, скачущий рядом с Шарпом, обнажил свою саблю.
— Я никогда ранее не сражался верхом на лошади.
— Просто старайся остаться в седле и не оттяпать своей лошади уши.
— Да, сэр. — Доггет оценивающе посмотрел на лошадиные уши.
— Не руби саблей сплеча, — продолжил инструктаж Шарп, — а коли. Постоянно двигайся! Если остановишься, то погибнешь!
— Да, сэр.
Казалось, что Принцу неведом страх: он галопом ринулся через ручей прямо к французским орудиям, стоящим на гребне холма. Принц подумал, что забыл захватить свой оранжевый флаг; флаг, который всегда должен быть с ним в битве, вселяя ужас во врага. Он повернулся к Ребеку, намереваясь отдать приказ штабу придумать что-нибудь вместо флага, но увидел, что первая линия кавалеристов позорно остановились на берегу ручья.
— Вперед! — закричал он им. — За мной!
Никто не двинулся с места, а подоспевшая вторая шеренга остановилась в нескольких шагах от первой.
Принц повернулся снова в сторону орудий и понял почему. Рядом с орудийными позициями появилась бригада легкой кавалерии французов. Это были уланы и гусары в зеленых, красных и голубых мундирах, они выстраивались перед орудиями в собственные атакующие линии. У них не было знамени бригады, каждый всадник имел небольшой флажок, прикрепленный к копью. Французов было меньше, чем кавалеристов Принца, но они все равно уверенно пошли в наступление. Сабля против сабли и сабля против копья.
Французы остановились за пару сотен ярдов до недвижимой голландской кавалерии. Уланы стояли в первом ряду, а гусары в пятидесяти ярдах позади них. Некоторое время обе стороны просто смотрели друг на друга, затем Принц поднял саблю высоко над головой.
— В атаку!
Он отдал приказ достаточно громко. В этот же момент он рванулся вперед, опустив острие сабли, но затем осознал, что его люди не двинулись с места. Штабные офицеры дисциплинированно последовали за Принцем, но бельгийские всадники стояли неподвижно.
— В атаку! — вновь крикнул Принц, но опять никто не пошевелился. Несколько офицеров попытались было подстегнуть людей, но те немногие, кого вытолкнули вперед, прошли пару шагов и снова остановились.
— Черт возьми! — Шарп вынул свой палаш и взглянул на Саймона Доггета. — Скоро красномундирникам устроят бойню, лейтенант. Скачи как черт к перекрестку. Не оглядывайся, не притормаживай, не пытайся вступать в бой.
— Да, сэр.
Доггет быстро огляделся по сторонам, но бельгийцы не собирались останавливать французов. Как и год назад, бельгийцы были частью французской армии и не имели ни малейшего желания убивать своих товарищей. Некоторые даже развернули своих лошадей на сто восемьдесят градусов, акцентируя свое нежелание воевать.
Французские лошади фыркали, мотали головами и пританцовывали. Уланы держали свои восьми футовые пики вертикально и красно-белые флажки развевались на ветру. Шарп ненавидел улан. В Индии он попал под удар копья и с тех пор носил на груди шрам. Некоторые предпочитали против копья воевать саблей, ведь если удавалось отбить острие копья, то убить улана после этого становилось легче легкого, но Шарпу никогда не улыбалось оказаться с сабелькой перед длинными, острозаточенными пиками.
Затем, преднамеренно медленно и явно без какого-либо приказа вся первая шеренга французов опустила копья вниз, приготовившись к атаке.
Зрелище опущенных копий было достаточно для бельгийских кавалеристов. Они развернули лошадей и пришпорили обратно. Штабные офицеры попытались остановить ближайших к ним всадников, но это было бесполезно.
Шарп схватил уздечку коня Доггета.
— Уходи отсюда! Быстро!
Принц уже тоже уходил. Ребек смотрел на врага красными от аллергии глазами. Прозвучал французский рожок, и уланы бросились в погоню.
— Уходите, Шарп! — прокричал Ребек.
Шарп уже разворачивался. Перед собой он увидел Принца, скачущего с пригнутой к лошади головой. Шарп пришпорил свою лошадь, слыша за собой топот вражеских лошадей.
Это была гонка. Самые быстрые французские лошади догоняли медленных бельгийцев. Копья били их в незащищенные спины. Люди кричали и падали. Копыта взметали в воздух куски земли. Голландец вслепую рубанул по улану и, к своему удивлению, увидел, что улан выпал с седла. Лошадь голландца захромала. Он вылетел из седла, встал на ноги, но тут же был зарублен набежавшим гусаром. Гусары догоняли голландско-бельгийских всадников, рубили им шеи и тела. Кровь забрызгала ржаные колосья. Сотни голландско-бельгийских всадников устремились на север к перекрестку, а противник находился среди них, поддерживая возникшую панику, убивая всех, кого мог.

* * *

Герцог Веллингтон проскакал немного вперед и попытался остановить их, но кавалерия, не обратив на него внимания, проскакала мимо. Французы скакали по флангам.
— Вернитесь, сэр! — крикнул офицер штаба герцогу, клявшего бельгийцев на чем свет стоит. Все, что герцог мог разглядеть, это клубы пыли, горящая рожь, кровь и напуганных всадников, в панике скачущих по дороге, но затем вдруг разглядел блеск французских кавалерийских касок и копий. Герцог развернул лошадь и бросился назад. Он поскакал не по дороге, для чего пришлось бы смешаться с бельгийцами, а направил лошадь прямо через плотный строй гентцев. Слева и справа от него были французы, пытающиеся перерезать герцогу путь, а два улана скакали сзади, пришпоривая своих лошадей до кровавых ран в боках в попытках догнать герцога. Лошадь герцога по кличке Копенгаген, названная так в честь одной из его первых побед, неслась во весь опор. Шотландцы встали в четыре шеренги, ощетинившись байонетами. Ни одна лошадь не смогла бы прорваться через такие плотные ряды, но герцог закричал по-шотландски:
— Ложись! Всем лечь!
Все четыре шеренги рухнули на землю. Копенгаген прыгнул, и герцог, перелетев через шестнадцать лежащих людей, приземлился в безопасности.
— Огонь! — скомандовал офицер шотландцев, и залп снес первых французов. Два улана погибли мгновенно, их лошади упали прямо перед ногами шотландцев. — Заряжай! — офицер, отдавший команду был одним из тех, которые танцевали танец с саблями на балу герцогини прошлой ночью. — Огонь! — лицо гусара окрасилось кровью, а его раненая лошадь попятилась назад. Человек и животное перекрыли путь скачущему улану. Лошадь улана споткнулась, ломая ноги, а сам улан спрыгнул с нее. Пика воткнулась глубоко в землю и дрожала. — Заряжай! — снова скомандовал офицер.
Смесь французской и голландско-бельгийской кавалерии доскакала до линий пехоты. Бельгийцы, стремящиеся к безопасности, направились в брешь между батальонами, а французские всадники последовали за ними. Красномундирники вдруг увидели у себя в тылу вражескую кавалерию.
«Черным стражам» приказали строиться в каре. Края батальона отступили назад, но уланы были уже позади линии и направились между этими краями. Они увидели шотландские знамена и направили пики в сторону людей, защищавших большие голубые флаги. Два шотландских офицера встретили их верхом. Улан пригнулся, укрываясь от удара клеймора, пригнув голову пониже так, что подбородок уперся в грудь. Полковник Макара кричал, чтобы фланги смыкались, и это произошло, два края сомкнулись, превратив линию в полное каре. Дюжина улан оказалась в ловушке. Один попытался заколоть копьем полковника, но Макара отбил копье в сторону и сам ткнул врага клеймором.
— Взвод, огонь! — крикнул он, хотя на его мече все еще висел француз. Двоих уланов стянули с седел и закололи байонетами горящие местью шотландцы. Снаружи каре всадники рассыпались, уходя от залпов, а оставшихся внутри каре улан безжалостно закололи. Знамена были в безопасности, а волынки даже не переставали играть.
Соседний с ними батальон, Восточный Эссекский, оставался выстроенным в линию. Они, как и шотландцы, стояли в четыре шеренги, но их полковник просто развернул последнюю шеренгу и они открыли огонь и вперед, и назад, убивая без разбору французов вместе с голландско-бельгийскими всадниками. Группа решительных французов ринулась вперед, в попытке захватить знамя батальона. Пики проткнули двух британских сержантов, сабля разрубила красномундирника, а еще одно копье направилось прямо в глаз прапорщика, держащего древко. Прапорщик Кристи упал, но и лежа продолжил крепко сжимать большое желтое знамя. Два гусара напали на упавшего прапорщика, свешиваясь вниз с седел в попытках зарубить шестнадцатилетнего знаменосца.
Красномундирники двинулись вперед через тела собственных убитых и раненых. Улан попытался подцепить знамя острием своего копья, но Кристи крепко его держал. Те два гусара с удвоенной яростью продолжали свои попытки достать его саблями. Мушкетная пуля убила одного из них, а другой отбив удар штыка, снова ткнул в Кристи саблей.
Грохнул еще один мушкет и гусар вылетел с седла. Британские офицеры и рядовые сомкнулись над лежащим ничком Кристи, отгоняя остатки врагов. Улан проткнул угол флага копьем, оторвав клочок знамени, но даже этот трофей не достался французам. Выпалили сразу три мушкета и улан кувыркнулся со своей лошади назад.
— Сомкнуть строй! Сомкнуть строй! — кричал сержант. Мощный залп расчистил пространство перед батальоном. Воздух наполнился вонью порохового дыма и крови и звуком кричащих людей и лошадей. Перед линией галопом, истекая кровью, поскакала раненая лошадь без всадника. Улан, свалившийся с нее и вставший на ноги, был убит мушкетной пулей. Французы разворачивались и мчались прочь от мушкетных залпов.
Прапорщик Кристи был жив и хоть и лежа, но все еще сжимал упавшее знамя, на его теле было более двадцати сабельных и копейных ран. Его подняли на носилках из мушкетов и понесли к хирургам, расположившимися в сарае возле перекрестка. Ярко-желтое знамя, изрезанное саблями и залитое кровью Кристи, вновь было поднято над батальоном. Французская кавалерия, откатившись назад, переформировывалась в четверти мили от батальона. Перекресток был удержан.
«Черные стражи» оттащили мертвых улан из внутреннего квадрата каре и сложили их в подобие бруствера, препятствующего другим возможным атакам. Перезаряжали мушкеты, легкораненые шли к хирургам. Один из них упал на колени, закашлялся кровью и упал.
Французы подошли опасно близко к тому, чтобы разделить британскую оборонительную линию. Несколько гусар и улан, зашедших в тыл к британским батальонам, поскакали вдоль дороги, которую они пытались захватить, но вернулись обратно в промежутки между батальонами, ибо их было слишком мало, чтобы удержать захваченную дорогу. Французам казалось, что еще одна попытка и красномундирники сломаются и побегут, как и голландско-бельгийская кавалерия. Прозвучавшая труба возвестила, что французы начали вторую попытку и их усилили восемьсот кирасиров — во французской армии их называли grosfreres —  «большие братья». Кирасиры носили стальные кирасы и шлемы и скакали на самых больших лошадях во французской кавалерии. «Большой брат», броня и лошадь весили вместе более тонны. И именно они возглавят вторую атаку и сокрушат пехоту.
Но пехота была готова. Грянул залп, и мушкетные пули навылет пробили латы. Кирасиры падали в примятую рожь от частых залпов. Умирающие лошади били копытами, а кирасиры сбрасывали шлемы и кирасы и уползали прочь. Уланы и гусары, увидев эту бойню, прекратили атаку и повернули назад.
— Прекратить огонь! Перезаряжай! — крикнули своим каре офицеры и сержанты. Заиграли полковые музыканты. В дыму развевались большие знамена батальонов.
Побитая французская кавалерия отошла за ручей. С востока донесся звук пушечного выстрела, возвестив, что пруссаки еще сражаются.
Снова подползли поближе французские стрелки и открыли огонь, а с Жемонкура по британским позициям начали стрелять пушки. Вражеская кавалерия все еще была близко и по этой причине пехота вынуждена была оставаться выстроенной в каре, тем самым представляя прекрасные мишени для французских орудий.
И им скоро придется тяжело.

* * *

К северу и западу от дорог, ведущих к Катр-Бра, торопящиеся британские войска увидели столб дыма и услышали мощные выстрелы тяжелых орудий. Телеги с истекающими кровью и стонущими тяжелоранеными уже ехали в Брюссель. Легкораненые сами шли в направлении биваков. В Нивелле жители прислушивались к звукам сражения и глазели на раненых солдат, проходящих мимо. Несколько не раненых бельгийских солдат распространяли слухи о том, что британцев побили и Император уже на пути в Брюссель.
На западе тучи становились плотнее и темнее.
В двадцати милях к северу от Катр-Бра, в саду особняка Угумон, что поблизости от деревушки Ватерлоо, несколько человек прореживали урожай яблок. Они складывали неспелые фрукты в корзины, тем самым давая оставшимся вырасти еще крупнее и спелее. Сорванные неспелые яблоки скормят свиньям в хлеву фермы.
День был жаркий и люди прекрасно слышали громовые раскаты орудий на юге. С лестниц они видели клубы дыма, дрейфующего над полем боя и радовались, что это не их обстреливают, не их дома захвачены солдатами и не их землю топчет кавалерия.
Окна особняка были открыты и белые занавески колыхались от слабого ветерка, столь приятного в эту палящую жару. Полная женщина подошла к окну на верхних этажах и, положив руки на подоконник, стала смотреть на странную завесу дыма на южном небе. По дороге, пролегавшей через долину слева от особняка на юг, шла цепочка солдат. Даже с большого расстояния она видела, что люди в красном очень торопятся.
— Лучше их, чем нас, верно, мадам? — крикнул один из сборщиков яблок.
— Да уж, — согласилась женщина и перекрестилась.
— Завтра будет дождь, — заявил один из сборщиков, но другие оставили это замечание без ответа. Они были слишком заняты. Завтра, если не пойдет дождь, они рассчитывали пойти на сенокос в долине, вечером постричь овец, а послезавтра, хвала всемогущему, наступит воскресенье и можно будет отдохнуть.

* * *

К Катр-Бра все подходили британские войска и их отправляли на фланги, на которые сильно давили французы. Шарпа отослали найти Принца Бернарда Веймарского. Принц, суровый жесткий человек, удерживал свои позиции, но боеприпасы подходили к концу, а его людей убивали вездесущие стрелки. Вновь прибывшие британские войска отправлялись на помощь принцу, но еще больше красномундирников ушли помогать стрелкам на левом фланге, который также атаковала бригада французской пехоты.
— Почему французы не атакуют по центру пехотой? — спросил Доггет Шарпа.
— Потому, что командует ими кавалерист. — Пленный гусар показал, что французов на Катр-Бра повел маршал Ней. Нея звали «храбрейшим из храбрых», рыжеволосый кавалерист, прошедший через все круги ада без малейшего писка, но сейчас ему следовало бы пустить пехоту в атаку на уже потрепанных защитников перекрестка.
— Вам надо понять о кавалеристах вот что, мистер Доггет, — объяснил Харпер, — Они прекрасно смотрятся, и они обычно снимают сливки с любой победы, но единственные мозги, которыми может располагать кавалерист, это мозги его лошади.
Доггет покраснел.
— Я хотел стать кавалеристом, но отец настоял, чтобы я поступил в Гвардию.
— Не волнуйся, — весело сказал Харпер. — Гвардейцы умом тоже не блещут. Боже, спаси Ирландию, но вы только взгляните на тех бедняжек.
Этими бедняжками были шотландцы позади перекрестка: французские пушки прямо-таки выкашивали их. Шотландцы были построены в каре, и это делало из них превосходную мишень для французских артиллеристов, но шотландцы не осмеливались переформироваться в линию из-за страха перед французской кавалерией, которая следила за ними как ястреб за цыплятами. Шотландцы могли лишь стоять и смотреть, как с каждым залпом ядра убивают двоих или троих, а иногда и более их соратников. Однажды Харпер видел, как ядро попало во фланг каре и буквально размазало сразу десятерых. Британская артиллерия была в безопасности от атаки французов и время от времени стреляла по французским пушкам. Подобная артиллерийская дуэль практически всегда была потерей времени и зарядов, но герцог приказал стрелять, чтобы поднять дух шотландцев.
— Почему они ничего не делают? — жалобно спросил Доггет.
— А что они могут? — спросил Харпер. — Чертовы бельгийцы не собираются сражаться, так что мы остались без кавалерии. Это называется быть пехотинцем, мистер Доггет. Ваша доля стоять там и быть убитым.
— Патрик? — Шарп пристально смотрел на нивельскую дорогу, — ты видишь то же, что и я?
Харпер повернулся в седле.
— Черт побери, сэр, вы правы! — Прибыла очередная бригада британской пехоты и среди них были личные волонтеры Принца Уэльского. Шарп и Харпер поскакали к своему бывшему батальону.
Шарп встал рядом с дорогой и, сняв шляпу, стал ждать, когда с ним поравняется ведущая рота. Это была его рота, легкая, которую возглавлял капитан д`Аламбор. Лица людей были белыми от пыли, на которой оставляли следы ручейки пота. Дэниел Хэгмен издал радостный возглас, когда Шарп бросил ему полную флягу с водой. Белые танцевальные бриджи д`Аламбора перепачкались в воске, которым было натерто седло. Капитан осадил лошадь рядом с двумя стрелками и взглянул на клубы дыма впереди.
— Ну как оно там?
— Тяжелая работа, Питер, — сказал Шарп.
— Бони там? — этот вопрос задавал каждый из вновь прибывших офицеров, как будто присутствие Императора привносило какое-то достоинство.
— Насколько мы знаем, нет, — ответ Шарпа разочаровал д`Аламбора.
Бригада остановилась, пока ее командующий, сэр Колин Холкотт определял, где нужнее его четыре батальона. Подполковник Форд и два его майора, Вин и Миклвайт поднялись вверх по склону и подъехали близко к Шарпу, Харперу и д`Аламбору. Форд, близоруко щурясь на дым, поздно понял, что слишком приблизился к Шарпу, чье присутствие заставляло его чувствовать дискомфорт, однако напустил на себя бравый вид и спросил:
— Неслабо там постреливают, верно?
— Да уж, там тяжело приходится, Форд, — ответил Шарп.
Казалось, больше им и говорить то не о чем. Форд улыбался так, как он считал, подобает полковнику, майор Вин сердито смотрел на солдат батальона, уныло идущих по дороге, а майор Миклвайт притворялся, что внимательно изучает покрытую эмалью картинку на крышке своей табакерки. Внезапно раздался взрыв, который прозвучал громко даже для полуглухого майора Вина, который резко повернулся и увидел, что в телегу с зарядными ящиками попало французское ядро, и в небо поднялся клуб дыма и пламени.
Подполковник Форд вздрогнул от внезапного взрыва и теперь глядел сквозь толстые стекла очков на поле боя, которое казалось ему нагромождением крови, дыма и мертвых тел. Пушечные ядра вспахивали землю, вздымая куски земли перед тем, как удариться в линии шотландцев.
— Боже всемогущий, — произнес Форд, хотя и не собирался выдавать свои чувства.
— Осторожнее с их стрелками, — посоветовал Шарп, — кажется, они задействовали больше ублюдков, чем обычно.
— Больше? — голос Форда выдавал его страх перед тем, что он должен бросить свой батальон в этот котел.
— Неплохо бы развернуть дополнительную роту стрелков, — Шарп, видя нерешительность Форда, постарался, чтобы его совет прозвучал хоть и жестко, но не выглядел снисходительно, — но при этом парням надо следить за кавалерией. Она никогда не отходит слишком далеко. — Шарп указал рукой туда, где ручей впадал в маленькой озерцо позади Жемонкура. — Там есть мертвая зона, впадина, где и прячутся эти ублюдки.
— Да, да, — Форд снял очки, протер их своим поясом и надел обратно. Затем он посмотрел на то место, но не увидел на том месте, куда указывал Шарп, ни впадины, ни кавалерии. Он подумал, что может быть Шарп специально запугивает его, и чтобы показать, что он вполне может сам решить военные вопросы, распрямил плечи и развернул лошадь обратно к батальону. Вин и Миклвайн, как послушные гончие, последовали за ним.
— Он ничего не желает видеть, — вздохнул д`Аламбор.
— Тогда хоть ты следи за кавалерией, Питер. Они там, и их около трех тысяч. Гусары, уланы и драгуны.
— Да, Шарп, да. — д`Аламбор суеверно коснулся кармана, в котором хранились письма его невесты. — Вы получили вексель от того придурка?
Шарп только через пару секунд понял, что д`Аламбор говорит о лорде Розендейле и покачал головой.
— Еще нет.
— О, Боже. Значит, я полагаю, утром мы станем свидетелями дуэли.
— Нет. Я просто отыщу мерзавца и отрежу ему яйца.
— Великолепно! — сказал д`Аламбор. — Это должно удовлетворить вас.
В батальон пришли приказы. Бригада должна занять позицию на поле перед лесом, где их огонь должен ударить во фланг любой возможной атаке французов. Из штаба сэра Томаса Пиктона поступил приказ всем четырем батальонам выстроиться в каре на поле.
Шарп пожал руку д`Аламбору.
— Следи за стрелками, Питер! — он помахал Гарри Прайсу, который когда-то был его лейтенантом. — Жаркая предстоит работенка, Гарри!
— Я уже подумываю подать в отставку, сэр. — Гарри Прайс, слишком бедный, чтобы купить лошадь, истекал потом от этого дневного перехода. — Отец всегда хотел, чтобы я стал священником, и я начинаю думать, что зря отверг его предложение. Боже, да ведь это Харпер!
Харпер ухмыльнулся.
— Рад видеть вас, мистер Прайс.
— Я думал, что вы демобилизовались.
— Так и есть.
— Ну ты и псих! Какого черта ты тут делаешь? — Прайс был искренне изумлен. — Тебя ведь могут убить, дурак!
— Ну уж нет, я держусь подальше от стрельбы.
Прайс покачал головой и поспешил к своему батальону. Батальон, пройдя через лес на поле, выстраивался в каре, как и другие три батальона бригады Холкотта.
Шарп и Харпер поскакали обратно к перекрестку, где Принц Оранский беспокойно ерзал в седле с саблей в руке. Он был сильно разочарован неудачами. Сначала его пехотинцев скомкала первая атака французов, затем кавалерия бежала от французских пик, и ему было стыдно за поведение своих соотечественников.
— Ну вот взгляните на тех людей! — указал он на четыре батальона бригады Холкотта, которые строились в каре возле леса. — Абсурдно ведь строиться в каре! Полная чушь! — он раздраженно повернулся, выискивая своего британского офицера штаба. — Шарп! Вот вы объясните мне! Зачем они строятся в каре?
— Из-за кавалерии, сэр, — тактично сказал Шарп.
— Я не вижу никакой кавалерии! — Принц обвел взглядом поле боя. — Где же она?
— Там, сэр, — Шарп показал рукой. — Слева от фермы озеро, вот там они и прячутся. Они спешились, поэтому их не видно, но они там, без сомнений.
— Да вам просто кажется. — С тех пор как Принц потерял контроль над своей кавалерией, ему больше ничего не поручали, и он чувствовал себя обиженным. Герцог Веллингтон, не обращая на него внимания, сделал его почетным наблюдателем. «Черт возьми! — думал он, — глядя на сражение издалека не заработаешь никакой славы». Он оглянулся на бригаду Холкотта, четыре батальона которой уже выстроились в каре.
— Что это за бригада? — спросил он у штаба.
Ребек взглянул на Шарпа и тот ответил.
— Пятая бригада, сэр.
— Холкотта, насколько я понимаю, да?
— Да, сэр.
— Они ведь в составе моего корпуса, верно? — спросил Принц.
Возникло молчание, затем Ребек кивнул.
— Совершенно верно, сэр.
Лицо Принца приняло обиженное выражение.
— Тогда почему никто не спросил меня насчет места их дислокации?
Никто не решился ответить, что герцог Веллингтон не доверял военному умению Принца. Ребек лишь пожал плечами, а Шарп наблюдал за клубами дыма над французскими пушками. Гарри Вебстер, стоящий позади Ребека, смотрел на часы, а Саймон Доггет отъехал в сторону от попавших в затруднительное положение офицеров и встал рядом с Харпером. Принц на треть длины вытянул саблю из ножен и с силой толкнул ее обратно.
— Никто не может отдавать приказы моей бригаде без моего одобрения!
— Когда я был рядовым, мистер Доггет, у нас был способ договариваться с такими юными командирами, как его королевское высочество, — прошептал Харпер.
— И какой же?
— Мы пристреливали их, — улыбнулся Харпер.
Доггет уставился на улыбающегося Харпера.
— Вы что?
— Особенно таких ублюдков, как он, — кивнул Харпер в сторону Принца, — он же просто чулок, набитый дерьмом.
Доггет в ужасе смотрел на Харпера. Воспитанный в духе почитания королевских особ, он был шокирован словами ирландца.
— Прекратите говорить такие вещи, — процедил он, — он ведь королевской крови.
— Ну, значит он чулок с дерьмом и короной на голове, — Харпера не смущала растерянность Доггета. — И если маленький ублюдок не поостережется, Шарп скормит его кишки псам. И это будет не первый раз, когда он делает это.
— Он уже кого-то убивал? — тихо пролепетал Доггет.
Харпер невинно глянул на лейтенанта.
— Я знаю парочку случаев, когда он очистил мир от дерьмовых офицеров. Мы все знаем. Не будьте так шокированы, мистер Доггет! Такие вещи случаются постоянно.
— Не могу в это поверить! — запротестовал Доггет слишком громко и Принц повернулся на голос.
— Вы чем-то расстроены, мистер Доггет?
— Нет, сэр.
— Ну так вернитесь на место. — Принц снова посмотрел на четыре батальона бригады Холкотта, вид которых еще сильнее унижал его чувство собственного достоинства. Ближе всех к перекрестку, прямо перед шотландским батальоном на дороге, располагался батальон линкольнширцев, 69-й батальон, он был неизвестен Шарпу. Они не сражались в Испании, зато участвовали в ужасном походе по освобождению Голландии в конце войны. Позади них стоял 30-й батальон, сформированный из жителей графства Кембриджшир и тоже, как и стоящий по соседству 33-й батальон, принимал участие в том голландском походе. Дальше всего к югу стоял батальон личных волонтеров Принца Уэльского, единственный в бригаде батальон, в котором служили ветераны испанской кампании.
— Итак, кто приказал им встать в каре? — потребовал ответа Принц.
Этого никто не знал, но Гарри Вебстер, посланный выяснить это, вернулся через десять минут и доложил, что это приказ сэра Томаса Пиктона.
— Но бригада не входит в дивизию Пиктона! — раздражение Принца переросло в гнев и его бледно-желтое лицо налилось кровью.
— Верно, сэр, не входит, — вежливо сказал Ребек, — однако…
— Никаких однако, Ребек! Никаких чертовых однако! Они в моем корпусе. В моем! Я не отдаю приказы дивизии Пиктона и вмешиваться в дела моего корпуса не позволю! Шарп! Предайте сэру Колину Холкотту мои приветствия и пусть они выстраиваются в линию! Их задача открыть огонь, а не прятаться, будто школьникам от несуществующей, подчеркиваю, несуществующей кавалерии! — Принц взял лист бумаги из седельной сумки и нацарапал карандашом слова приказа.
— Но кавалерия…, — начал было Шарп.
— Какая кавалерия? — Принц оглянулся на поле боя, — нет никакой кавалерии.
— Она там, в мертвой зоне.
— Вы опасаетесь невидимой кавалерии слева? Но бригада справа! Вот, возьмите это, — он протянул лист с приказами Шарпу.
— Нет, сэр, — сказал Шарп.
Принц в изумлении выпучил глаза на Шарпа. Ребек прошипел стрелку предостережение, а остальные штабные офицеры затаили дыхание. Принц облизал губы.
— Что вы сказали, Шарп? — в голосе явно слышалась угроза.
— Я не буду передавать такой приказ, сэр. Это означает смерть для всех парней из этой бригады.
На секунду Принц даже потерял дар речи.
— Вы отказываетесь подчиниться приказу?
— Я отказываюсь передавать этот приказ, сэр.
— Ребек! Полковник Шарп освобождается от своих обязанностей. Передайте этот приказ немедленно.
— Вы не можете…, — начал Шарп, но Ребек взял его лошадь за уздечку и отвел от Принца. — Ребек, Бога ради! — горячо сказал Шарп.
— Это его право, — заявил Ребек. — Послушайте, завтра он уже забудет все это. Извинитесь перед ним вечером и все будет нормально. Он мягкий человек.
— Мне плевать на него, я беспокоюсь за тех людей!
— Ребек! — Принц раздраженно повернулся к ним. — Когда приказ будет уже отправлен?
— Немедленно, сэр! — Ребек пожал плечами и повернулся в поисках другого офицера, чтобы отвезти в бригаду приказ Принца.
Приказ был отправлен. Сэр Колин Холкотт поскакал к Принцу явно с намерением опротестовать его, но Принц был непреклонен. Он настаивал, что нет опасности французской кавалерийской атаки и таким образом бригада, развернувшись в каре, теряла три четверти огневой мощи, которая могла понадобиться для подавления возможной французской пехотной атаки.
— Нечего осторожничать! — читал лекцию Принц опытнейшему сэру Колину. — Осторожностью битву не выиграешь! Только смелостью. Выстраивайтесь в линию! Я приказываю!
Сэр Колин уехал, а Шарп сделал еще одну попытку переубедить Принца.
— Сэр.
Принц не обращал на него внимания. Он взглянул на Винклера, одного из своих помощников-голландцев, и специально сказал по-английски.
— Не думаю, что герцог называет своих рядовых отбросами, Винклер. Я думаю, он имеет ввиду офицеров, не так ли?
— Да, сэр, — Винклер льстиво улыбнулся.
Шарп не отреагировал на провокацию.
— Прошу разрешения вернуться в свой бывший батальон, сэр.
Принц ответил небрежным кивком.
Шарп повернулся и поскакал вперед. Позади него раздался стук копыт и он повернулся.
— Я думал, что ты пообещал Изабелле держаться подальше от неприятностей.
— Это еще не неприятности, — сказал Харпер. — Когда они начнутся, я свалю подальше, но пока их нет, я с вами.
Харпер последовал за Шарпом к нивельской дороге, куда устремился Шарп.
— Ублюдок! Маленький тупоголовый голландский ублюдок! Следовало бы снять с его сифилитичной тупой головы корону и надеть ее на королевскую задницу. — Шарп и сам снял свою шляпу и отодрал от нее красно-золотую голландскую кокарду и с силой швырнул ее в заросли крапивы. — Ублюдок!
Харпер только рассмеялся.
Они взобрались на вытоптанное ржаное поле. Справа от них была роща, хотя тут и там валялись сломанные ветки и листья, некоторые французские ядра долетали и сюда. В этой части поля было немного «военного мусора»: тела двух вольтижеров, несколько мертвых лошадей и парочка сброшенных кирас, одну из которых подобрал Харпер.
— Полезная вещь, — сказал он и привязал отполированный кусок стали к седлу.
Шарп не ответил ему. Он смотрел как офицеры штаба бригады сэра Холкотта приказывают батальонам развернуться из каре в линию. Позади бригады заиграли полковые трубы. Шарп отсалютовал знаменам 69-го, 30-го и 33-го батальонов. К 33-у батальону он чувствовал особую нежность, именно в Йоркширский полк он вступил юнцом двадцать два года назад. Он подумал, применяют ли сейчас для вербовки овсяные лепешки, нанизанные на сабли, этакий символ преимущества армейской жизни, с помощью которого шестнадцатилетнего Шарпа уговаривал вступить в армию сержант Хейксвилл. Хейксвилл уже давно был мертв, как и почти все в батальоне, кого Шарп помнил, кроме подполковника, который командовал батальоном когда Шарп в него вступил, и который теперь был известен под именем Его Светлости герцога Веллингтона.
Шесть сотен человек батальона личных волонтеров Принца Уэльского отодвинулись почти на полмили к югу от перекрестка. Стрелки Питера д`Аламбора стояли в пятидесяти ярдах спереди батальона и вели тяжелую перестрелку с превосходящими их числом вольтижерами. Очевидно, Форд не последовал совету Шарпа выставить побольше стрелков, но хотя бы выставил роту д`Аламбора. Шарп, не желая встречаться с Фордом, остановил лошадь в тридцати ярдах позади батальона неподалеку от опушки, где играли полковые музыканты. Мистер Литтл, толстый капельмейстер, первым приветствовал Шарпа улыбкой и весело сыграл «Через холмы и дальние дали», песню стрелков. Полковник Форд, только что закончивший формирование линии, повернулся на музыку. Он моргнул от удивления, увидев двух стрелков, затем судорожно снял очки и начал протирать их поясом.
— Пришли посмотреть на сражение, Шарп?
— Я пришел посмотреть, как вы умрете, — Шарп произнес это так тихо, что услышал лишь Харпер. — Могу ли я предложить вам выстроиться в каре? — более громко сказал он.
Форд явно был обескуражен. Он только что получил приказ выстраиваться в линию, а теперь его спрашивали, не следует ли ему переформироваться обратно в каре? Он одел очки и вопросительно посмотрел на Шарпа.
— Это приказ из штаба бригады?
Шарп помедлил, желая солгать, но письменного приказа у него не было, поэтому он покачал головой.
— Нет, я лишь высказывают предположение.
— Полагаю, что лучше я буду следовать приказам, а не предположениям, мистер Шарп.
— Чума на тебя, дурак, — Шарп произнес это еще тише, даже Харпер едва расслышал.
Музыканты мистера Литтла продолжали играть, полковник Форд занял место чуть позади флагов батальона, а Шарп медленно вынул длинный палаш и положил его на луку седла.
Принц встал за орудиями на перекрестке и подумал, что наконец-то проявит свой полководческий гений.
На возвышенности возле Жемонкура французский кавалерийский разведчик пораженно смотрел на длинную линию пехотинцев, стоящих перед рощей. Он долго смотрел, подозревая возможную ловушку, но ничего не увидел. Он видел только линию людей, выстроившихся для того, чтобы их вырезали и, развернув лошадь, помчался вниз в мертвую зону в складке местности.
А Шарп, Харпер и две тысячи двести солдат бригады сэра Холкотта стояли и ждали.

Глава 9

В Брюсселе орудийный огонь слышался как дальний гром, иногда затихая до едва слышимого рокота, а иногда, благодаря капризам ветра, можно было различить выстрелы отдельных орудий. Люсиль, обеспокоенная этими звуками, прогуливалась с Носатым среди толпы, тоже прислушивающейся к шуму и рассуждающей, что бы это могло такое быть. Большинство, надеясь, что шум означает победу Наполеона, веселились и танцевали. Империя будет восстановлена и австрийцы с русскими не осмелятся напасть на Францию, если британцы с пруссаками будут разбиты.
Первые новости с поля боя подогрели имперские настроения. Бельгийские кавалеристы на взмыленных изнуренных лошадях принесли вести о сокрушительной победе французов. Это была не битва, а настоящая резня, говорили кавалеристы. Трупы британских солдат лежат по всему полю, Веллингтон убит, а войска Императора идут на Брюссель под торжественный барабанный бой и под взметнувшимися к небесам имперскими орлами.
Люсиль заметила, что пушки все еще стреляют, и этот факт вызывал сомнения в победных заявлениях бельгийцев, хотя несколько сотен англичан были склонны доверять новостям. Они приказали слугам собрать вещи и положить в кареты, готовые к отъезду еще с утра. Кареты выехали из города по гентской дороге, пассажиры молились, чтобы успеть добраться до залива раньше, чем победоносная кавалерия французов отрежет пусть к спасению. Другие англичане остались ждать официальных новостей.
Люсиль, не желая бежать в неизвестность сломя голову с маленьким ребенком на руках, подошла к первой телеге, доставившей в город раненых. Британский пехотный сержант с забинтованной головой и шиной на сломанной руке сказал, что когда он уезжал, то сражение у Катр-Бра еще не было проиграно.
— Было тяжеловато, мадам, но покамест мы не проиграли. И пока Носатый жив, этого и не случится.
Люсиль вернулась к ребенку. Она закрыла окно в надежде, что стекло заглушит звук выстрелов, но он все равно был слышен. На западе грозовые тучи уже заволокли полнеба и на город легла темная тень.

* * *

В пяти кварталах от жилища Люсиль Джейн Шарп, находившаяся в своей тщательно продезинфицированной и окуренной серой комнате, мучилась от приступов тошноты. Потом, отдышавшись после рвоты, она подошла к окну, прислонила лоб к прохладному стеклу и посмотрела на тучи в западном небе. Во дворе гостиницы конюх, насвистывая, тащил два ведра воды. Стайка голубей вспорхнула с подоконника, покружилась, и села на крышу конюшни. Джейн не волновало ничего, даже раскаты орудий. Она закрыла глаза, сделала глубокий вздох и застонала.
Она была беременна.
Она ждала этого с тех пор, как они с лордом Джоном отбыли из Англии, но только теперь она была уверена. У нее болели грудь и живот. Она на пальцах отсчитала месяцы и прикинула, что ребенок должен родиться в январе. Внебрачный ребенок. Она тихо выругалась.
Она отошла от окна и подошла к туалетному столику, на котором все еще стояли вчерашние свечи в потеках воска. Ей все еще было плохо. Кожа была липкой от пота. Она ненавидела мысли о беременности, о том, что она станет вялой, неуклюжей и с огромным животом. Она позвонила в колокольчик, подзывая свою горничную и уселась, глядя в зеркало.
— Харрис вернулся? — спросила она горничную.
— Да, мадам.
— Скажи ему, что я хочу передать с ним письмо его светлости.
— Да, мадам.
Джейн взмахнула рукой, отпуская горничную, затем положила перед собой лист желтоватой писчей бумаги. Она обмакнула перо в чернильницу, посидела секунду, раздумывая, и начала писать. Пушки продолжали палить.

* * *

К Катр-Бра прибывало все больше и больше войск; они приходили с натертыми до кровавых мозолей ступнями, но сразу же шли в бой: герцог Веллингтон планировал контратаку, которая должна заставить французов отойти обратно во Фрасне. Все больше британских пушек вылетали с дороги в ржаное поле. Позади французских стрелков от разрывов британских гаубичных снарядов возникали пожары. Битва еще не была выиграна, но герцог начинал чувствовать, что спасся от поражения. Гвардейская дивизия была близко, и ходили слухи, что британская кавалерия прибудет еще до темноты.
Слабый западный ветерок проредил густые клубы дыма. Британские стрелки, усиленные вновь прибывшими батальонами легкой пехоты, заставили французских вольтижеров поумерить огонь. Французская артиллерия все еще собирала свой смертельный урожай пехотинцев, стоящих у перекрестка, но теперь у герцога было кого поставить вместо павших. Если Блюхер сдержит Императора и если сам герцог отбросит маршала Нея от Катр-Бра, то уже утром британские войска воссоединятся с прусскими и Наполеон потерпит поражение.
Герцог откинул крышку часов. Была уже половина шестого вечера. На поле боя постепенно темнело, и от туч на западном небе, и от дыма, но для контратаки еще оставалось немало светлого времени.
— Есть какие-нибудь новости от гвардейцев? — спросил он помощника.
Оказалось, что гвардейцев задержал Принц Оранский, посылавший прибывающие роты элитных войск на север через большую рощу для усиления людей Принца Веймарского. Герцог, пробурчав в адрес Принца несколько ругательств и обидных слов, вроде того, что мальчишку следовало бы отправить к нянечке, чтобы та утерла ему сопли, отдал приказ, чтобы гвардейцы не рассредоточивались маленькими группками, а держались вместе и были наготове.
— Ваша Светлость! — предупредил помощник. — Вражеская кавалерия!
Герцог повернулся к югу. Сквозь дым было видно массу французской кавалерии, вышедшей из мертвой зоны и направляющейся куда-то через поле. Они были на расстоянии в полумили от герцога и скакали, разбившись на четыре широкие шеренги. Такое построение делало их весьма плохой целью для артиллерии, но британские пушкари сделали, что могли. Взрывы убили нескольких всадников, но остальная масса французов прошла простреливаемый артиллерией участок невредимой.
Герцог раздвинул подзорную трубу.
— Куда это они направляются? — Он был весьма озадачен. Французы уже давно должны были понять, что кавалерия ничего не может сделать с выстроившимися в каре пехотинцами, которые к тому же усилены пушками.
— Возможно, они испытывают нервы людей Холкотта? — предположил помощник.
— Это же для них самоубийство! — Герцог навел подзорную трубу на первую шеренгу кавалерии, которая состояла из тяжелых кирасиров в стальной броне. Позади кирасиров скакали легкие всадники с копьями и саблями. — Они, должно быть, все с ума посходили! — высказал мнение герцог. — Ведь люди Холкотта стоят в каре, не так ли?
Почти одновременно подзорные трубы всех офицеров штаба герцога повернулись на то место перед лесом, где должна была располагаться бригада Холкотта. Бригада была не очень четко видна из-за клубов дыма, но все равно было заметно, что с бригадой что-то не так.
— О, Боже, — раздались голоса вокруг герцога.

* * *

— Сэр? — Ребек протянул Принцу подзорную трубу и указал в сторону Жемонкура. — Там, сэр.
Принц взял подзорную трубу и направил ее на указанное место. Из мертвой зоны появились тысячи всадников и, выстроившись в четыре шеренги, шли по обоим сторонам фермы. Кавалерия сначала шла рысью, но пока Принц смотрел, пустилась в галоп. Кирасиры обнажили свои тяжелые прямые палаши. На блестящих стальных шлемах развевались длинные плюмажи. В одного кирасира попало ядро, и Принц вздрогнул, увидев как по все стороны полетели куски металла и окровавленного мяса. Позади кирасиров скакали уланы и гусары.
— Они направляются к бригаде Холкотта, сэр, — сказал Ребек.
— Передайте Холкотту приказ сформировать каре! — почти провизжал Принц. — Они должны встать в каре, Ребек! — кричал он, брызгая на Ребека слюной. — Пусть встанут в каре!
— Слишком поздно, сэр. Слишком поздно. — Французы уже были ближе к бригаде, чем кто-либо из штаба Принца Оранского. Не было времени передавать приказ. Вообще не было времени на что-либо, оставалось только ждать.
— Но они же должны встать в каре! — кричал Принц, будто капризный ребенок.
Слишком поздно.

* * *

Французскую кавалерию вел Келлерман, храбрец Келлерман, герой Маренго и ветеран сотен кавалерийских атак. В большинстве из них он вел людей не слишком быстро, набирая самую высокую скорость лишь за несколько ярдов от врага.
Однако сейчас он понимал, что каждая секунда задержки даст красномундирникам шанс переформироваться в каре, и если они успеют это сделать, кавалерия будет разбита. Лошадь не пойдет в прорыв сквозь шеренги каре, ощетинившиеся байонетами. Лошадь пойдет вдоль шеренги и попадет под плотный мушкетный огонь, а Келлерман и так уже потерял слишком много своих людей из-за британских каре.
Но британцы стояли в линию. Их можно атаковать и с фланга, и с фронта, и с тыла, и им нельзя дать времени на переформирование, поэтому Келлерман дал команду трубить команду к атаке на полной скорости. Какая к черту разница, если нарушится стройность шеренг? И Келлерман спустил с цепи своих всадников.
— В атаку!
Началась гонка между кирасирами, гусарами и уланами. Кирасиры тыкали своих тяжелых лошадей в бока шпорами. Уланы, опустив пики, издавали боевой клич. Будто тысячи барабанщиков, стучали по земле копыта лошадей, взметая в небо куски земли и соломы. Между лошадьми просвистело пушечное ядро и исчезло вдали, пропахав глубокую борозду. Улан объехал мертвого стрелка. Его рука в перчатке крепко держала пику. Лезвие ее, девятидюймовый кусок отполированной стали, было заточено как игла. Перед первой шеренгой кавалерии разорвался снаряд, не причинив вреда, лишь густой дым достиг их. Трубач в красном плюмаже продолжал играть. Казалось, что красномундирники застыли в ужасе. Это была скачка смерти, скачка к триумфу, к славе лучшей в мире кавалерии.
— Вперед! — прокричал Келлерман, эхом отозвались трубачи, неумолимо накатывала волна кавалеристов.

* * *

— О, Боже! Боже милосердный! — подполковник Джозеф Форд взглянул вперед и увидел кошмар. Поле заполнилось всадниками, вечернее солнце отражалось от тысяч лезвий, нагрудников и шлемов. Форд почувствовал гул от тысяч копыт и все, что он мог сделать, это смотреть вперед и молиться. Какой-то маленькой частичкой мозга он знал, что надо предпринять что-нибудь, но он был парализован от страха.
— Кавалерия! — зачем-то крикнул д`Аламбор. Его стрелки бежали обратно к батальону. д`Аламбор, как и любой хороший офицер, спешился, чтобы сражаться вместе со своими людьми, и теперь убегал вместе с ними. Он не мог поверить, что вражеские всадники с такой скоростью выскочат из мертвой зоны.
— Может нам встать в каре? — предложил Форду стоящий рядом с ним майор Миклвайт.
— Это ведь французы? — Форд снял очки и начал судорожно их протирать.
Миклвайт только разинул рот в ответ на это. С чего это Форд подумал, что британская кавалерия ринется в атаку на британский батальон?
— Да, сэр. Это французы. Нам встать в каре, сэр?
Шарп поскакал вперед, заняв позицию позади стрелков д`Аламбора, которые сейчас бежали к левому флангу батальона. На правый фланг, расположенный ближе всего к французам, где стояла гренадерская рота, накатывала лавина кавалерии. Еще больше французов шли на центр батальона. Слева от Шарпа 30-й батальон уже формировал каре, а 33-й, как и личные волонтеры Принца Уэльского, стоял в линию.
— Нам надо встать в каре! — прокричал Форду справа майор Вин, старший майор в батальоне.
— Убирайтесь оттуда! — крикнул Шарп д`Аламбору, затем еще громче батальону. — Бегите к деревьям! Быстрее!
Было слишком поздно формировать каре. Единственным шансом выжить было спрятаться среди деревьев.
Люди услышали голос Шарпа и побежали. Несколько сержантов медлили. Полковник Форд дрожащими руками пытался снова надеть очки.
— Встать в каре! — закричал он.
— В каре! — завопил Вин ротам вблизи и него. — В каре!
— Бегите! — это был Харпер, когда-то бывший полковым сержант-майором в этом батальоне и у него все еще были легкие, способные выкрикнуть с такой силой, что его было слышно чуть ли не за милю. — Бегите, ублюдки!
И они побежали.
— Быстрее! Быстрее! — Шарп скакал вдоль линии, подгоняя красномундирников эфесом палаша. — Бегите! — он скакал прямо в направлении атаки французов. — Бегите!
Люди побежали. Позади всех бежала команда знаменосцев, ведь им пришлось уносить тяжелые флаги. Один из прапорщиков потерял сапог и захромал. Шарп втиснулся между двумя сержантами, охранявшими знамена двумя длинными алебардами и схватил флаги руками.
— Бегите! — он пришпорил лошадь, таща за собой знамена. Первые беглецы уже добежали до деревьев, где Харпер начал выстраивать их в линию.
Позади Шарпа вскрикнул сержант: настигнувший его кирасир махнул саблей, однако алебарда сержанта ткнулась в лошадь и та упала прямо на пути улана, вынужденного осадить своего коня. Слева на знамена набегал гусар, но майор Миклвайт с саблей вынудил его защищаться. Он отбил легонькую саблю Миклвайта в сторону и чиркнул майора прямо по горлу. Тяжелая лошадь кирасира догнала прапорщика, потерявшего сапог, и ударом копыт в спину убила его. Улан метнул пику, она пробила знамя и потащилась по земле вслед за ним. Вперед ринулись еще двое улан, но они оказались слишком близко к деревьям, где прятался Патрик Харпер с семиствольным ружьем в руках. Один залп ружья выбил обоих улан с седел, а громоподобный звук выстрела заставил других французов поискать жертвы полегче.
Шарп пригнулся к голове лошади, пробираясь сквозь заросли папоротника и оказался в лесу. Он бросил знамена и повернул лошадь лицом к набегавшим французам.
Но французы отклонились в сторону. Они догоняли пеших солдат и резали их, убивали британских офицеров, оставшихся прикрывать отход солдат, но в лес они заходить опасались, ведь там не разовьешь большую скорость, поэтому выискивали добычу полегче. Позади них в луже собственной крови валялся майор Миклвайт. Капитал Карлайн тоже был мертв, как и капитан Смит и три лейтенанта, но остальной батальон спасся в лесу.
Стоящий рядом с личными волонтерами Принца Уэльского 33-й батальон также побежал к деревьям, а 30-й батальон сформировал грубое каре, но его оказалось достаточно, чтобы обеспечить защиту от потока французской кавалерии. Кавалерия не обращала внимания на каре, ибо позади него находился 69-й батальон, который и каре не сформировал, и к лесу не побежал, он просто стоял в линии с мушкетами наготове, и кавалерия ринулась на эту линию, забыв про остальные три батальона.
— Огонь! — прокричал майор.
Мушкеты выстрелили. Десяток кирасир рухнули, но остальные кирасиры, уланы и гусары налетели на батальон.
Кирасиры врезались во фланг 69-го батальона. Рядовой ткнул байонетом, но тут же получил удар саблей в голову. Тяжелая кавалерия врубилась в шеренги красномундирников и они рухнули, как гнилое дерево. Пехота рассеялась, делая себя еще более уязвимой для вражеских клинков. Французы были впереди и сзади, крошили фланги батальона и с каждым взмахом сабли падал очередной солдат в красном мундире.
Затем на рассеявшийся батальон набежали уланы, и строй окончательно сломался. Французы что-то кричали. Улан заколол пикой одного солдата и ударил снова. Несколько пехотинцев бросились бежать к лесу, но их легко догнали и закололи. Для французов это было не сложнее, чем тренироваться с мешками, набитыми соломой.
Вокруг знамен батальона собралась кучка пехотинцев. Это были сержанты с алебардами, офицеры с саблями и рядовые со штыками. Французы атаковали их. Уланы издалека пытались достать их копьями. Одно копье ударилось в пехотинца с такой силой, что проткнуло тело насквозь. Спешившегося кирасира застрелил из пистолета офицер. Гусар отвел лошадь назад и ринулся на кучку людей. Два офицера упали под копыта, а гусар рубанул саблей. В его левое бедро воткнулся байонет, но француз даже не почувствовал этого. Его лошадь укусила кого-то, снова шикнула сабля, затем гусар так отпустил саблю, что она повисла на темляке на запястье, и схватил одно знамя. Другое знамя исчезло из виду. В гусара сделали выпад сразу двумя байонетами, но гусар устоял. Здоровенный британский сержант выхватил у него древко с флагом. Улан бросил свою лошадь в схватку, топча и здоровых и раненых, и воткнул пику в сержанта. Острие вышло из спины сержанта, он все еще стоял, затем набежавший кирасир ударил его по голове сабле и сержант, наконец, упал.
Гусар схватил древко со знаменем. Британский майор вцепился в знамя, но улан поразил его в живот. Майор закричал, выронил саблю и отпустил знамя. Гусар истекал кровью, но сумел развернуть ошеломленную от крови лошадь, держа захваченное знамя над головой. Остальная французская кавалерия проскакала мимо, направляясь к перекрестку, где стояло еще больше пехоты, но гусар уже получил свой трофей.
69-й батальон был уничтожен. Несколько людей спаслись, некоторые были живы, но притворились мертвыми под грудами трупов, но остальной батальон был повержен. Люди погибли от ударов пик уланов, сабель гусар и палашей кирасиров, под копытами лошадей. Батальон, недавно казавшийся непоколебимым, превратился в кучу окровавленных тел. Сотни тел, мертвых, умирающих, стонущих, кричащих. Кавалерия оставила их, не из жалости, а просто потому, что некого больше было убивать. Кусочек бельгийского поля превратился в бойню, от кусков мяса и луж крови в жаркий воздух поднимался пар.
Кавалерия понеслась к перекрестку, где вновь прибывшая артиллерия приветствовала их выстрелами, а пехота стояла в каре, так что кавалеристам там ничего, кроме смерти, не светило. Пехотинцы прицелились в лошадей, зная, что без лошади всадника ничего не стоит убить, зато в лошадь попасть гораздо легче. Их бы в минуту перемололи в кашу пушки и залпы пехотинцев, так что Келлерман отдал трубачам приказ трубить отход, и кавалерия повернула назад.
Постепенно выжившие из 69-го батальона выползали из-под тел погибших и из лесу. Один солдат, чуть не сойдя с ума от воспоминаний и от того, как он чуть не захлебнулся кровью своего сослуживца, прячась под его телом, упал на колени и рыдал. Сержант, придерживая рукой выпадавшие от удара саблей по животу кишки, встал, пытался отойти назад, но снова упал.
— Я в порядке, я в порядке, — твердил он кому-то. Другой сержант, ослепший от удара сабли по глазам и с пронзенным пикой животом, проклинал все на свете. Лейтенант с почти отрубленной рукой, пошатываясь, будто пьяный, бродил среди тел.
Выжившие оттаскивали еще живых от мертвых, а мертвых от королевского знамени. Рядом с ним лежал майор, отчаянно пытавшийся спасти знамя подразделения. Он был мертв, проткнут пикой, все еще торчавшей из спины. На майоре были белоснежные чулки и танцевальные туфли с золотыми пряжками, а на кивере странным образом сохранилось неповрежденное страусиное перо. Солдат сорвал с него это перо и выбросил прочь.
В четверти мили к югу к своим сослуживцам медленно скакал окровавленный французский гусар. В руке он держал захваченное знамя, которым размахивал и что-то победно кричал. Его друзья скакали за ним и хлопали в ладоши.
Шарп из-за деревьев наблюдал за ним с винтовкой в руках. Гусар пока был в пределах досягаемости. Харпер со своей винтовкой стоял рядом с Шарпом, но никто из них не поднял оружие. Они однажды покинули поле боя с вражеским знаменем в руках и теперь спокойно наблюдали за таким же триумфом другого человека.
— Он будет офицером еще до наступления ночи, — сказал Харпер.
— Ублюдок это заслужил.
Позади Шарпа стояли личные волонтеры Принца Уэльского с бледными лицами. Даже ветераны, прошедшие через испанскую кампанию стояли молча. Они были испуганы, но не врагами, а некомпетентностью собственных офицеров. Полковник Форд не подошел к Шарпу, а стоял в отдалении и удивлялся, почему это его рука трясется как осенний лист на ветру.
Д`Аламбор с саблей в руке подошел к двум стрелкам. Он посмотрел мимо них на захваченное знамя 69-го батальона и покачал головой.
— Я пришел поблагодарить вас. Если бы вы не приказали убегать, мы были бы мертвы. А я только что стал майором.
— Поздравляю.
— Я тоже очень доволен. — с сарказмом сказал д`Аламбор. Он хотел этого повышения, ведь только из-за него он остался в батальоне, но не такой ценой.
— Ты остался в живых, Питер, — успокоил его Шарп, — ты жив.
— Чертов ублюдок, — злобно посмотрел д`Аламбор на Форда. — Ублюдок, ублюдок и еще раз ублюдок. Почему он не приказал встать в каре?
Прозвучал рожок. На перекрестке появились свежие войска. Масса людей вставала в линию поперек поля. Артиллерия была среди пехоты, а также куча всадников. Прибыла британская кавалерия.
— Полагаю, теперь мы выиграем сражение! — д`Аламбор медленно вложил саблю в ножны.
— Пожалуй, — сказал Шарп.
Но пока были только поражения.

* * *

Зазвучали барабаны, мушкеты опустились параллельно земле, и линия британской пехоты пошла вперед. Пехота пошла по смятой соломе, по лужам крови среди трупов людей и лошадей.
С южного края леса, где люди Принца Веймарского продержались весь день, гвардейская дивизия атаковала фермы. Французская пехота пыталась дать им отпор, но не устояла. Красномундирники перешли ручей, отбили ферму Жемонкур, затем пошли вверх по склону. Далеко слева стрелки заставили французов отойти и из ферм на восточной стороне поля.
Каждый дюйм, захваченный днем маршалом Неем, был отбит. Британская линия при поддержке артиллерии и кавалерии надвигалась как сказочное чудовище. Французы, внезапно оказавшиеся в меньшинстве, отступили к Фрасне. Катр-Бра удержали, и дорога к пруссакам осталась открыта. Звуки битвы между Блюхером и Наполеоном все еще раздавались в вечернем небе, но уже темнело, да и тучи на западе закрывали остатки солнца.
Лорд Джон Розендейл, скакавший позади британской легкой кавалерии, остановился перед телом мертвого кирасира. Из вспоротого живота вывалились кишки, разбросанные по дороге. Лорда Джона чуть не вырвало, но он сдержался. Он тяжело сглотнул и повел лошадь дальше. Мертвый британский стрелок с раздробленным черепом валялся во ржи и на его мозгах сидел рой мух. Затем он увидел французского вольтижера — тот был весь покрыт кровью, но был еще жив, лишь дрожал. Он посмотрел на лорда Джона и попросил воды. Лорд Джон застыл в шоке, затем повернул лошадь и поскакал к перекрестку, где готовили ужин его слуги.
В сараях позади перекрестка приступили к своей работе ножами и пилами хирурги. К потолку сараев подвесили лампы. Какой-то шотландец молча перенес операцию по ампутации раздробленной пушечным ядром голени.
Шарп и Харпер, понимая, что полковник Форд не очень-то хочет их видеть, отъехали подальше и остановились неподалеку от перекрестка.
— А я-то думал, что в моих услугах уже не нуждаются, — сказал Шарп.
— К утру они захотят, чтобы ты вернулся.
— Может быть.
Два стрелка привязали своих лошадей к деревьям, и Шарп отошел подальше от кусочка земли, где погиб 69-й батальон. Он подобрал четыре байонета и снял с двух тел кожаные шнурки от сапог. В лесу он разжег костер с помощью пороха. По четырем сторонам от костра Шарп воткнул четыре байонета и положил на них нагрудник кирасира, который Харпер подобрал ранее. Он продел шнурки в отверстия на плечах и поясе нагрудника и стал ждать.
Харпер взял нож и пошел на поле боя. Он подошел к мертвой лошади и отрезал от туши толстый кусок мяса. Затем, держа мясо, с которого капала кровь, в левой руке, он подошел к орудиям и зачерпнул пригоршню топленого жира, которым пушкари смазывали ступицы колес.
В лесу Харпер положил жир на нагрудник, срезал с куска мяса остатки шкуры и положил мясо сверху на жир.
— Я напою лошадей, пока мясо жарится.
Шарп кивнул. Он бросал в огонь ветки, которые отрубал палашом. Утром, перед тем как армия уйдет на воссоединение с войсками Блюхера, надо будет найти оружейника, чтобы выправить и заточить лезвие палаша. Затем он поразмышлял над тем, следует ли ему вообще идти с армией на следующий день. Принц снял с него полномочия, так что он может скакать в Брюссель и уезжать с Люсиль и ребенком в Англию.
Шарп привязал нагрудник продетыми в отверстия ремешками к байонетам и получилось что-то наподобие гамака над костром. К тому времени, как Харпер привел лошадей обратно от ручья, мясо уже шкворчало в кипящем жире.
Наступила ночь. В битве за перекресток было убито или ранено девять тысяч человек, а некоторые из раненых все еще стонали в темноте. Специальная партия все еще искала раненых, но кому-то из них придется дожидаться завтрашнего утра.
— Сегодня пойдет дождь, — сказал Харпер, понюхав воздух.
— Да, скорее всего.
— Как приятно иметь приличную еду, — к костру подбежала собака, но Харпер бросил в нее кусок земли, и она отбежала подальше.
Шарп дождался, пока мясо поджарится почти до черноты, аккуратно разделил его напополам и протянул кусок Харперу на острие ножа.
— Это твой.
Держа мясо на остриях, они обглодали его и разделили между собой флягу вина, найденную Харпером у убитого улана. На восточном небе, все еще затянутом дымом, уже начали появляться первые звезды. На западе было еще темнее из-за нависающих туч. Со стороны перекрестка доносилось пение, а из леса меланхоличный звук флейты. Над местом, где маршал Ней разбил бивак, небо отливало красным от французских костров.
— Лягушатники сегодня неплохо повоевали, — неохотно сказал Харпер.
Шарп кивнул и пожал плечами.
— Им надо было пустить пехоту в атаку. Если бы они это сделали, то победили бы.
— Возможно, завтра они так и сделают.
— Если пруссаки не напинали Бони и не выиграли войну за нас.
Шарп достал из седельной сумки бутылку кальвадоса, отхлебнул глоток и протянул Харперу. Флейта продолжала играть. Когда-то он хотел научиться играть на флейте и в последний раз попробовал прошлой зимой, но вместо этого вечерами он изготавливал люльку для ребенка. Сначала он хотел украсить ее изображениями цветов, но потом понял, что это для него слишком сложно, поэтому вырезал узоры барабанов и оружия, не требовавшие такого мастерства резьбы. Люсиль была весьма удивлена столь воинственным украшением колыбельки для ее ребенка.
— Вы собираетесь увидеться с Принцем? — спросил Харпер.
— С какого хрена я должен это делать? К дьяволам ублюдка.
Харпер издал смешок. Он сел, опершись на седло и посмотрел на место недавней битвы.
— Это ведь не так, как там?
— Там, как где?
— Не так, как в Испании, — Харпер помолчал, вспоминая тех, с кем воевал в Испании, затем назвал имя одного из них. — Милашка Вильям.
Шарп хмыкнул. Капитан Фредриксон когда-то был другом, таким же, как и Харпер, но они стали соперниками в споре за Люсиль, Фредриксон проиграл и не простил Шарпу своего поражения.
Харпер, которому не нравилась размолвка двух офицеров, протянул Шарпу бутылку.
— Мы могли бы быть вместе с ним сегодня.
— Да, могли бы, — капитан Фредриксон находился в Канаде, один из тысяч ветеранов, которых разбросало по миру, а это означало, что с Императором будут сражаться новички, никогда не бывавшие в сражении и которые стояли перед атакующей кавалерией как кролики перед удавом.
Вдалеке на западе сверкнула молния, и раздался звук грома.
— Завтра будет дождь, — повторил Харпер.
Шарп зевнул. Ну, по крайней мере, сегодня вечером сухо, а он отлично наелся. Что еще солдату надо. Он вдруг вспомнил, что сегодня лорд Джон должен был прислать долговое обязательство, но не прислал. Эту мелочь можно оставить и до утра, а теперь он завернулся в плащ, подаренный Люсиль и через несколько секунд уже крепко спал.
Кампания длилась уже сорок один час.

Глава 10

За короткую летнюю ночь к перекрестку подошли еще батальоны пехоты, кавалерийские эскадроны и орудийные батареи, и таким образом, к рассвету собралась почти вся армия герцога. Вновь прибывшие разглядывали тела, лежавшие тут и там на поле боя. Протрубил побудку горн, и раненые, пролежавшие всю ночь во ржи, жалобно молили о помощи. Ночных часовых сменили дневные, которые тоже уставились в сторону Фрасне, где горели костры французов. Костры британцев разожгли сильнее, подсыпав в них пороху и подбросив дров. Люди обшаривали свои сумки, доставая чайные листья и бросая их в котлы. Офицеры, расхаживая из батальона в батальон, разносили новости о том, что маршал Блюхер отбил атаку Наполеона, и теперь казалось очевидным, что французы отступят перед лицом объединенной прусско-британской армии.
— На следующей неделе мы уже будем во Франции, — заверил какой-то пехотный капитан своих людей.
— Париж в июле! — провозгласил сержант, — парни, вы только подумайте о парижских девчонках.
Герцог Веллингтон, ночевавший в гостинице в трех милях от Катр-Бра, вернулся к перекрестку с первыми лучами солнца. Шотландцы приготовили ему чай. Он взял оловянную кружку и посмотрел на позиции маршала Нея, но там все было тихо и неподвижно. Одного из офицеров штаба Веллингтона под защитой немецкой кавалерии отправили на восток за последними новостями от маршала Блюхера.
Офицеры брились, используя французские кирасы как тазики; старшие офицеры горячей водой, а младшие, лейтенанты и прапорщики, остывшей и холодной. Пехотинцы, сражавшие весь прошедший день, вскипятили еще воды, чтобы почистить мушкетные стволы. Кавалеристы выстроили в очередь на заточку сабель, а артиллеристы заполняли свои телеги боеприпасами. Царило радостное ожидание; ощущение, все радовались, что армия выстояла вчера в сложной ситуации и теперь, в значительной степени благодаря пруссакам, от победы их отделял лишь шаг. Единственное, что вызывало недовольство было то, что фургоны с продовольствием и прочим интендантским имуществом из-за спешки, с которой армия шла к Катр-Бра, остались позади и многие батальоны начали день без завтрака.
На поле боя искали тела людей. Тех, кто был еще жив, отправляли к хирургам, а мертвых складывали для похорон. Большинство мертвых офицеров похоронили еще ночью, и теперь похоронные команды могли уделить внимание и рядовым солдатам. Проснувшись, Шарп и Харпер обнаружили, что прямо рядом с ними группа солдат выкапывает большую канаву, куда должны быть сложены убитые из 69-го батальона. Мертвые тела лежали так естественно, будто прилегли лишь поспать. Капитан Гарри Прайс из батальона личных волонтеров Принца Уэльского отыскал двух стрелков, пьющих чай.
— Не найдется ли у любезных джентльменов чайку и для меня? — спросил Прайс.
Харпер взял кружку и зачерпнул ею чаю из нагрудника, который приспособили под котелок. Трупы, с которых уже сняли форму, начинали вонять. С рассвета прошел всего лишь час, а было уже жарко и душно, люди, копающие могилы обливались потом.
— Следовало бы хоронить поглубже, чем они это делают, — сказал Харпер, протягивая Прайсу кружку.
Прайс сделал глоток, сморщившись от привкуса жира, которым был покрыт нагрудник.
— А вы помните, как мы пытались сжечь тех бедняг под Фуэнтес-де-Оньоро?
Шарп рассмеялся. Там почва была слишком мелкая и каменистая, поэтому он приказал сжечь тела, но даже когда они сожгли целую телегу дров и вдобавок принесли обломки шести небольших домиков, тела не сгорели полностью.
— Славные были денечки, — тоскливо сказал Прайс. Он глянул на небо. — Похоже, дождь будет сильный. — Облака висели очень низко и были почти черными, будто сейчас была все еще ночь. — Хреновый день для драки, — хмуро сказал Прайс.
— А что, драка планируется? — спросил Харпер.
— Это майор из штаба бригады сказал полковнику. — Прайс рассказал Шарпу и Харперу новости о победе пруссаков, о том, что французам теперь, как ожидается, придется отступить, и что британцы в одном шаге от того, чтобы перейти границу.
— Как наши парни чувствуют себя после вчерашней бойни? — спросил Прайса Харпер. Шарп подметил, что для ирландца солдаты батальона все еще остаются «нашими парнями».
— Они рады за д`Аламбора, который стал майором, но сам он не кажется очень счастливым.
— Почему это? — спросил Шарп.
— Говорит, что его обязательно убьют. Вроде предчувствия. Все потому, что он, мол, собирается жениться.
— Ну и что с того?
Прайс пожал плечами, как бы показывая, что во всяких суевериях он не силен.
— Говорит, что его убьют потому, что он счастлив. Полагает, что счастливые люди умирают первыми, а долго живут только жалкие неудачники.
— Ну тогда вы должны были бы умереть еще сто лет назад, — прокомментировал Харпер.
— Спасибо, сержант, — усмехнулся Прайс. Это был беззаботный человек, людям он нравился, но не старался лезть из кожи вон ради чего-либо. Когда-то он служил у Шарпа лейтенантом, постоянно был пьян и по уши в долгах, но все равно беззаботный и веселый. — Я собираюсь пойти в бригаду и выяснить, когда мы выступаем. — Прайс осушил кружку чая и вздрогнул от отвращения. — Чертовски ужасный чай.
— Ну, в него попало немного дохлой лошади.
— Черт бы подрал ирландскую кухню. Пожалуй, лучше мне заняться своими прямыми обязанностями. — Прайс вернул кружку Харперу и направился к похоронной команде.
— А мы что будем делать? — спросил Харпер Шарпа.
— Побреемся, используя остатки чая вместо горячей воды, и уйдем. — Шарп не хотел оставаться с армией. Принц освободил его от обязанностей, да и по слухам пруссаки Блюхера остановили французское вторжение. Теперь осталось только ждать, пока Император капитулирует. Шарп считал, что может побыть в Брюсселе, пока война не завершится, а потом вернуться в Нормандию.
— Пожалуй, больше мне не доведется сражаться против Императора, — со странной грустью сказал Шарп. Вчера победа не принесла никакого удовлетворения, но Шарп был старым солдатом и умел принимать победу, какой бы она ни была. — Чай еще остался?
Группа немецкой кавалерии поскакала на юг, видимо, чтобы наблюдать за началом французского отступления. Несколько гвардейцев пели песни в роще, а остальные красномундирники собирали во ржи оставшееся после вчерашней битвы оружие. Несколько офицеров на лошадях медленно объезжали место битвы, одинаково выискивая друзей и сувениры. Среди всадников был и лейтенант Саймон Доггет, который, казалось, разыскивал кого-то на опушке. Шарп хотел было укрыться в лесу, но продолжал стоять на месте, но когда Доггет, увидев его зеленую куртку, поскакал к нему, пожалел, что не спрятался.
— Доброе утро, сэр, — поприветствовал Шарпа Доггет.
Шарп приподнял кружку с чаем, приветствуя его в ответ.
— Доброе утро, Доггет. Паршивое утро, да?
— Барон желает вас видеть, сэр, — неуверенно произнес Доггет, как будто все еще смущенный вчерашней ссорой Шарпа с Принцем. Шарп может быть и прав, протестуя против приказа Принца, но Принц есть Принц, а в Доггете глубоко засело почтительное отношение к царственным особам.
— Если Ребек хочет меня видеть, то пусть приедет сюда, — упрямо сказал Шарп.
— Он ожидает вас неподалеку от перекрестка. Пожалуйста, сэр.
Шарп и не подумал торопиться. Он допил чай, тщательно побрился, нацепил палаш, повесил винтовку на плечо и только тогда отправился к Ребеку.
Голландец улыбкой приветствовал Шарпа, затем указал рукой на дорогу, предлагая прогуляться. На поле по обеим сторонам дороги было множество людей, прибывших к Катр-Бра ночью, и они теперь готовились преследовать французов.
— Похоже, будет дождь, не так ли? — тихо произнес Ребек.
— Дождь? Скорее адский ливень, — Шарп оглянулся на плотное черное небо. — Для перестрелки время не подходящее.
Ребек, который больше смотрел на землю, чем на Шарпа или на небо, сказал:
— Да, вы правы.
Шарп пожал плечами и промолчал.
— Принц знает, что вы были правы и чувствует себя скверно.
— Ну, так скажите маленькому ублюдку, чтобы извинился. Не передо мной, а перед вдовами 69-го батальона.
Ребек улыбнулся.
— Если кто-то ожидает от королевской особы извинений, то будет разочарован. Он молод, но на самом деле — хороший человек. В нем взыграло юношеское нетерпение, желание быстрого успеха. Вчера он был неправ, но кто скажет, что будет завтра? Ему нужны советы людей, которых он уважает, а вас он уважает. — Ребек откашлялся в большой красный платок и продолжил: — И он очень расстроен из-за того, что вы сердитесь на него.
— А что он, черт возьми, ожидал от меня после того, как уволил?
Ребек махнул платком, как бы призывая не обращать внимание на это увольнение.
— Вы не просто офицер штаба, Шарп, вы еще и его придворный. Вы должны относиться к нему вежливо.
— Что это значит, Ребек? — Шарп гневно взглянул на Ребека. — Что это дает ему право погнать на смерть бригаду британских солдат лишь потому, что он нацепил корону на свою тупую башку?
— Нет, Шарп, — Ребек сохранял поразительное спокойствие пред гневом Шарпа. — Это значит, что если он отдаст вам идиотский приказ, вы скажете: «Да, сэр. Мигом, сэр», — затем уйдете на какое-то время, а когда вернетесь и он спросит вас, почему приказ не выполнен, вы снова подчинитесь, снова уйдете, на этот раз на более долгий срок. Это называется тактом.
— В задницу такт, — сердито ответил Шарп, хотя понимал, что Ребек прав.
— Вчера вам следовало сказать ему, что бригада подчиниться его приказу и выстроиться в линию сразу же, как перед ней появится хоть один вражеский солдат. Так Принц бы ощутил, что его приказам подчиняются.
— Так это я виноват в том, что они погибли? — яростно сказал Шарп.
— Черт, разумеется нет! — Ребек сильно чихнул. — Я лишь прошу вести себя с Принцем вежливо и тактично. Вы нужны ему! Очень нужны! Как вы думаете, почему он настаивал, чтобы в штаб прислали именно вас?
— Я часто себя об этом спрашивал, — сказал Шарп.
— Вы — знаменитость в армии. Вы солдат, один из лучших. Держа вас при себе, Принц как бы берет чуточку вашей знаменитости и на себя.
— Вы имеете ввиду, что я примерно то же самое, что и цепочки и украшения, которыми он обвешался с головы до ног?
Ребек кивнул.
— Верно, Шарп. Дело так и обстоит. И поэтому вы нужнее всего ему именно сейчас. Он совершил ошибку, вся армия знает, что он совершил ошибку, но очень важно, чтобы все мы выказывали уверенность в его дальнейших действиях, — Ребек взглянул в лицо Шарпа, — пожалуйста, помиритесь с ним.
— Мне он даже ни капельки не нравится, — горько проговорил Шарп.
Ребек вздохнул.
— Мне тоже. А он хочет нравиться. Вам будет проще с ним, если вы будете льстить ему. А если с ним спорить или выставлять дураком, он лишь озлобится. — Ребек слабо улыбнулся, — и это у него получается лучше всего остального.
Шарп подождал, пока мимо проедет телега с ранеными, и тоже взглянул на Ребека.
— Так вы хотите, чтобы я извинился перед маленьким ублюдком?
— Я поражен тем, как быстро мы пришли к единому мнению, — улыбнулся Ребек. — Но нет, я извинюсь перед ним за вас. Я скажу, что вы глубоко расстроены размолвкой с его Высочеством и хотите снова быть его советником.
Шарп засмеялся.
— Этот мир чертовски странный, Ребек.
— Так вы вернетесь к выполнению своего долга?
Шарп подумал, что после того как Императора побили, то и войне конец, но кивнул.
— Мне нужны деньги, Ребек. Разумеется, я вернусь.
Ребек вроде успокоился. Он протянул Шарпу табакерку, но тот отказался. Ребек, хотя уже и не чихал так сильно как раньше, взял щепоть табака и, сильно втянув его в нос, трижды кашлянул и протер глаза платком. Мимо прошли несколько кавалеристов с брезентовыми ведрами воды для лошадей.
— И где же он? — спросил Шарп. Что ж, от судьбы не уйдешь, и ему придется взглянуть в глаза этому мальчишке.
Ребек указал на север, давая понять, что Юный Лягушонок далеко от дороги.
— Я держу его подальше от опасности. Если его захватят в плен, это будет катастрофа.
Шарп с удивлением посмотрел на голландца.
— А разве вчера было не опасно???
— Вчера, — мягко сказал Ребек, — мы не отступали. В любую минуту армия может быть окружена, и ей придется драться буквально за выживание.
— За выживание? Я полагал, что это мы сегодня преследуем французов!
Настало время Ребека удивляться.
— А разве вы не знаете? Войска Блюхера разбиты. Его армия, благодарение богу, не была полностью уничтожена, но они получили хорошую трепку и вынуждены были отступить, — Ребек сказал это чрезвычайно спокойным голосом, — скорее всего поэтому их глава штаба предпочитает, чтобы мы думали, будто они победили. Тогда наша армия останется здесь как приманка для Наполеона. Он может захотеть напасть на нас, нежели гнаться за пруссаками. Вполне в духе пруссаков, но чертовски неудобно для нас.
— Пруссаки отступают? — недоверчиво переспросил Шарп.
— Они ушли еще ночью, так что мы остались одни. Перед нами маршал Ней, и в любую минуту остальная французская армия может ударить нам в левый фланг.
Шарп непроизвольно посмотрел на восток, но там не было видно никакого движения. Он попытался переварить эту информацию. Вчерашняя победа у Катр-Бра была напрасной, Наполеон пнул по двери и союзники разделились. Пруссаки сбежали, и теперь британские войска стоят перед лицом всей армии Императора.
— Так что очень скоро, — безмятежно продолжил Ребек, — нам придется отступить. Герцог не суетится, но он просто не хочет создавать панику. Есть только одна дорога по которой мы можем отойти, а дождь очень затруднит движение.
Шарп вспомнил как Веллингтон стоял у карты в спальне герцога Ричмондского.
— Мы идем к Ватерлоо? — спросил он Ребека.
Ребек, казалось, удивился тому, что Шарп слышал это название, однако кивнул.
— Мы отойдем к югу от Ватерлоо, к местечку под названием Мон-сен-Жан. Мы выходим сегодня, завтра доберемся до места, и будем молиться, чтобы пруссаки нас спасли.
— Спасли? — вскинулся Шарп.
— Конечно, — Ребек был совершенно невозмутим. — Блюхер обещал, что если мы будем защищаться, он пойдет нам на помощь. Так что если французы ему не помешают, разумеется, он, несомненно, попытается нам помочь. Вчера мы не смогли помочь ему, так что остается надеяться, чтобы он не вернул нам эту любезность. Мы не сможем в одиночку победить Наполеона, и если Блюхер подведет нас, мы все будем разбиты. — Ребек улыбнулся. — В общем и целом, Шарп, дела плохи. Вы уверены, что все еще желаете служить в штабе Его Высочества?
— Я же сказал вам, мне нужны деньги.
— Естественно, что мы можем не успеть сегодня дойти до Мон-сен-Жан. Император может понять, что мы в трудном положении, и я отнюдь не уверен, что он прямо сейчас не поспешит атаковать нас. Могу я просить вас быть пикетом Принца при отступлении? Если случится так, что Император прорвет оборону и побьет нас, дайте мне знать. Я бы очень не хотел, чтобы Его Королевское Высочество пленили, с политической точки зрения это будет весьма затруднительное положение. Юный Доггет может быть курьером. Кстати, вы завтракали?
— Выпил немного чаю.
— У меня есть хлеб и холодная говядина, — Ребек повернулся к перекрестку и протянул Шарпу руку. — Вот в чем хитрость, Шарп: будучи правым, необязательно показывать это. Это раздражает тех, кто выше нас.
Шарп улыбнулся и пожал протянутую руку.
— Ну, тогда возблагодарим бога за герцога Веллингтона.
— Увидим, — Ребек подошел к лошади и залез в седло. — Дайте мне знать, если положение станет угрожающим, в любом случае, постарайтесь выйти сухим из воды, — он протянул Шарпу сверток с едой и поскакал на север.
Шарп посмотрел на восток и юг. Где-то там, под низко висящими тучами, находился человек, против которого он воевал большую часть жизни, хотя ни разу его даже не видел. Император Франции, завоеватель мира, шел чтобы, наконец, сразиться с британцами.
Дождь, как и французы, не спешил.

* * *

Новость о том, что пруссаки разбиты, распространилась быстро. Оптимизм увял, затем сменился нервозностью, когда армия поняла, что находится на чрезвычайно уязвимой позиции. Вся французская армия сосредоточится у Карт-Бра и тогда не останется надежды на помощь пруссаков.
Отступление началось. Один за другим батальоны снимались со стоянок и направлялись к Мон-сен-Жан, который находился в двадцати милях к северу от перекрестка. Те, кто ждали своей очереди, все больше беспокоились: каждый батальон, ушедший на север, ослаблял оставшиеся войска в свете возможной стремительной атаки французов. Войска маршала Нея все еще оставались на юге, а Император, по-видимому, быстро надвигался с востока.
Герцог Веллингтон притворялся беззаботным. Какое-то время он сидел и читал газету, и даже поспал, укрыв ей голову. Он все еще спал, когда вернулись пикеты, посланные наблюдать за возможным французским наступлением. Странно, но французы не двигались, а их костры все также горели, дым от них поднимался к стелящимся черным тучам.
К полудню эти тучи стали уже такими же, как и в Индии в период муссонных дождей. Ветра, как ни странно, не было, воздух был тяжелый и густой, и предвещал грозу. Последние батальоны стояли у края дороги, ведущей на север, прочь от взведенной французской мышеловки. Конная артиллерия, которая вместе с кавалерией составляла арьергард, беспокойно оглядывалась на юг, но признаков наступления французов с Фрасне или с востока не было видно. Единственным признаком присутствия французов был дым от костров.
— Они всегда так делают, — сказал Харпер. Ирландец вместе с Шарпом и Доггетом стоял возле поля и полузарытой могилы погибших из 69-го батальона.
— Делают что? — спросил Доггет.
— Делают передышку на утро после драки и готовят себе еду.
— Будем надеяться, что делать это они будут еще долго, — ухмыльнулся Доггет.
Гвардия последней из британских войск отправилась на север, оставив на перекрестке лишь конную артиллерию, кавалерию и штаб. Арьергард после ухода гвардии еще долго ждал, давая тихоходной пехоте уйти подальше. Французы все еще медлили, а дождь так и не начинался. Британская кавалерия направилась к северу, и Шарп увидел как Веллингтон, наконец, вскочил в седло.
— Нам тоже пора уходить, — сказал Шарп.
По какому-то капризу природы черные тучи немного разошлись, и бледный луч света осветил пространство возле фермы Жемонкур.
— О, Боже! — Доггет уставился на яркое освещенное пятно.
На этом залитом светом пятне появились уланы.
Там их были тысячи. В зеленых и пурпурных мундирах. Пятно ощетинилось пиками с флажками на остриях, отражавших пробившиеся лучи солнца.
— Сваливаем отсюда побыстрее, — Шарп впрыгнул в седло.
— Нет, сэр! Смотрите! Смотрите туда! — взволнованный Доггет привстал в седле и указывал на юг. Шарп повернулся, ничего не увидел и вынул из сумки подзорную трубу. Его взгляд миновал улан, пыль, поднятую с дороги копытами их лошадей, и достиг места, где освещенный солнцем, стоял одинокий всадник. Человек был одет в черное, сидел на лошади серой масти, а на голове была надета шляпа, с загнутыми по бокам полями.
— Это он! — почти благоговейно сказал Доггет.
— Мой бог! — в голосе Шарпа тоже послышался трепет. Там, за стеклами подзорной трубы находился человек, правивший Европой прошлые десять лет, человек, которого Шарп никогда не видел, но чье лицо были ему знакомы с тысяч гравюр и статуй. Шарп протянул трубу Харперу, который пристально всмотрелся в Императора.
— Это Бонапарт! — Доггет произнес это так, будто сам король Англии ехал рядом с ним.
— Самое время отсюда убираться, — сказал Харпер.
Уланы забрались на склон возле брода и, будто приветствуя их, выстрелила британская пушка.
Пушки отскочили назад. Колеса неприятно проскрежетали по земле и от них поднялась пыль. Из каждой пушки на двадцать ярдов плюнуло дымом, а над примятой рожью пролегли узкие полосы, прочерченные горящими запалами снарядов, устремившихся к линии наступающей кавалерии. Затем вдруг показалось, что уланы влетели в водоворот взрывов. В дыму и огне ржали лошади. Шарп видел, как над дымом взлетело копье.
Затем, как бы показывая как ничтожен человек перед природой, с северо-запада внезапно задул ветер. Ветер был такой сильный, что Шарп резко повернулся в седле, ожидая, что позади него упадет снаряд, и как только он повернулся, раздался удар грома такой силы, будто предвещал конец света. Брешь в облаках исчезла, как будто захлопнулась небесная дверь, и звук захлопывающейся двери сотряс землю. Где-то вдалеке ударило бело-голубое копье молнии и хлынул ливень.
Через мгновение поле боя исчезло из виду. Это был ливень, просто потоп, бурлящий шторм, он лился с небес и затапливал поля, канавы, шипел при прикосновении к горячим стволам пушек. Шарпу пришлось кричать, чтобы даже услышать самого себя сквозь этот ливень.
— Уходим! Уходим отсюда!
Буквально за секунды поле превратилось в болото. Ливень был посильнее тех, что Шарпу довелось видеть в Индии. Когда они вышли из-за укрытия деревьев, Шарп непроизвольно пригнулся от безумства стихии, мгновенно промочившей насквозь его мундир. Лошади с трудом прорывались сквозь пелену дождя, их копыта прилипали к липкой мешанине грязи и травы. Дождевая вода смывала с полей плодородную почву, обнажая едва засыпанные тела мертвых.
Снова раздался удар грома; битва богов на небесах заглушила звуки битвы людей. Громкие разрывы прокатились с запада на восток, отразились эхом от облаков и вернулись к земле. Шарп повел Харпера и Доггета к нивельской дороге, которая превратилась в реку грязи. Он видел группу всадников в плащах слева от себя, а справа орудийные команды тащили за передки свои пушки, но все, что находилось дальше тридцати футов, было скрыто за пеленой дождя, обрушивающегося как шрапнель. Позади Шарпа выпалила пушка, но выстрела едва было слышно за грохотом шторма.
Шарп свернул к главной дороге. Вымощенная булыжником, она была лучше грунтовой и дождь ей не повредил. Из под копыт лошадей, прорывающихся на север по сторонам поля летели комья грязи, давая понять, что если пушки не достигнут дороги, их не увезти.
— Вперед! Вперед! — Пушкари нахлестывали лошадей, принуждая их скорее выбраться с поля на дорогу, с которой текла вода. Но лошади и без того старались изо всех сил, будто чувствуя страх своих хозяев перед близкими уланами. Люди оглядывались назад до тех пор пока последняя пушка не покинула Катр-Бра и не направилась на север. Кровь текла из истерзанных плетями боков лошадей, смешиваясь с водой. Шарп, Харпер и Доггет поскакали вместе с артиллерией.
Чудесным образом ни одна пушка не была потеряна. Сумасшедшая гонка закончилась в деревне Женапп, где дорога сужалась и вилась между домами. Задержка дала шанс французской погоне догнать самые задние в колонне пушки, но полк британских драгун развернулся и пошел в атаку на улан. Французы двинулись вперед и были атакованы еще и тяжелой лейб-гвардией, личным эскортом короля. Лейб-гвардейцы, одетые в пурпурные мундиры и черные с золотой отделкой шлемы с султанами, обрушились на улан с тяжелыми палашами наперевес. Тяжелая кавалерия оттеснила назад легких улан, давая пушкам время преодолеть узкие деревенские улочки.
К северу от Женаппа французская погоня, казалось, начала терять азарт. Ливень тоже поутих, хотя и был все еще весьма силен. Примерно через каждую милю британские пушки останавливались, вставали на позиции, давали несколько залпов по преследователям, и продолжали гонку. Французы были неподалеку, но и не гнали во весь опор. Британская кавалерия, драгуны и лейб-гвардия, скакали по флангам. Буквально каждую минуту эскадрон французов подъезжал поближе, британцы шли в атаку, но всякий раз французы уклонялись от стычки. Шарп изумился, увидев как один лейб-гвардеец свалился со споткнувшейся лошади, залез обратно в седло и отъехал в задние ряды своего подразделения, скрыв испачканный мундир, будто это было на параде в Гайд-парке.
Французы тоже потрудились притащить свои восьмифунтовые орудия и открыли огонь. Маленькие ядра поднимали фонтанчики грязи и воды. Грязь и слякоть помогала отступлению, не только потому, что промочила порох в французских снарядах, но в большей степени из-за того, что французская конница вынуждена была держаться поблизости от главной дороги. Если бы земля была сухой, то легкая и стремительная французская кавалерия смогла бы обойти британцев с флангов и устроить жуткую резню, но грязь и дождь не давали им это сделать.
На стороне британцев было еще одно оружие. Внезапное шипение позади Шарпа заставило его обернуться, и он увидел, как запускают ракету. Впервые он увидел их еще в Испании, но все равно каждый раз зачарованно смотрел, как это необычное оружие неуклюже летит вперед, опираясь на столб огня. Доггет, ни разу не видевший запуска ракет, был весьма впечатлен, но Харпер презрительно мотнул головой.
— Они постоянно промахиваются, мистер Доггет. Вот смотрите.
Первая ракета перелетела через поле, оставляя за собой спиралевидный дымный след. Ракета угодила точно во французские пушки, заряд в ракете взорвался и на орудийные позиции обрушился дождь шрапнели, выкашивая всех, кто находился поблизости.
— Боже всемогущий! — воскликнул Харпер в изумлении, — чертовы штуковины, оказывается, работают.
Воодушевленные таким успехом, ракетчики запустили целую батарею ракет. Дюжину запустили со стальных направляющих, установленных под углом. Ракетчики подожгли запалы ракет и отбежали в укрытие. Ракеты начали изрыгать огонь и дым. Они задрожали на направляющих, затем одна за одной взлетели в воздух. Сначала они вихляли из стороны в сторону, затем, набрав скорость, перестали рыскать. Две ракеты пробили облака и исчезли из виду, три упали на мокрую лужайку и догорели, вертясь как волчок, пять ракет вроде бы полетели в сторону французов, однако упали на землю, не причинив никакого вреда, а последние две ракеты, крутясь, полетели в сторону британской кавалерии, которая, застыв на секунду, бросилась в стороны.
— Вот так чаще всего и происходит, — удовлетворенно сказал Харпер, — верно ведь, мистер Шарп?
Но Шарп и не слушал Харпер, и не смотрел за залпом ракет. Он внимательно смотрел через дорогу на группу всадников, бросившихся прочь от летящих в них ракет. Лорд Джон Розендейл сначала был среди прочих, затем, в поисках спасения, отделился от приятелей.
— Я догоню вас на дороге, — сказал Шарп Харперу.
— Сэр? — поразился Харпер, но Шарп уже повернул лошадь и поскакал прочь.

* * *

Лорд Джон Розендейл не помнил, чтобы когда-либо он был таким промокшим, напуганным и смущенным. Он ожидал битвы, сражения — а отступление для него и казалось битвой — как чего-то аккуратного и отлично организованного. Офицеры отдают громкие уверенные приказания, их люди тут же подчиняются этим приказам точно и безукоризненно, а противник послушно отступает, сдается или погибает, но вместо этого он оказался посреди какого-то хаоса. Странно, но участники этого хаоса вроде бы прекрасно знали, как нужно поступить. Он видел, как батарея конной артиллерии снялась с передков и приготовилась открыть огонь. Насколько мог слышать Розендейл, никаких приказов для этого отдано не было, но люди отлично знали, что и как надо делать, делали это энергично и эффективно, затем быстро снова нацепили на орудия передки и продолжили безумную гонку сквозь дождь. Один раз, когда он стоял на более-менее ровном и твердом участке земли, на него грубо наорали и громко приказали убирать свою задницу и задницу его лошади прочь с этого места. Он быстро отскочил, но когда повернулся, то увидел, что кричал ему простой сержант. Секундой позже на то место, где стоял Розендейл вкатили пушку, чуть не обрызгав того грязью. Еще через десять секунд пушка выпалила, напугав Лорда Джона грохотом и силой отдачи. На парадах в Гайд-парке, а это было единственное место, на котором лорд Джон видел, как стреляют пушки, гладкие отполированные орудия создавали лишь сопутствующий событию шум и вообще не отскакивали назад, но эти орудия, грязные, покоробленные и покрытые гарью жутко грохотали, изрыгая пламя на десяток ярдов, а когда эти тонны металла отпрыгивали назад, то как гигантский плуг, они поднимали в воздух столбы грязи, но сразу же к дымящимся чудовищам подбегала перепачканная с головы до ног орудийная команда с банниками.
А еще его удивило несоответствие силы выстрела из пушки и эффекта от выстрела. Лорд Джон увидел всплеск грязи, небольшой взрыв и так мало разрушений. Один раз он увидел упавшего с лошади улана, но тот тут же вскочил на ноги, а другой француз взял упряжь лошади первого и успокоил напуганное животное.
В Женаппе лорд Джон чуть было не увидел атаку лейб-гвардии и даже дернулся вперед, чтобы присоединиться к ним. Он видел, как палаш перерубил древко пики, будто простую ветку. Он видел, как потом череп улана был раздроблен этим палашом. Он видел также как лейб-гвардеец дергался как рыба, пронизанный острием. Он слышал хрип людей, делающих убийственные выпады, свист воздуха, выходящего из разрезанных легких. Он чувствовал запах крови и порохового дыма от выстрелов пистолетов. Кровь умирающих лошадей текла на дорогу, сразу же смешиваясь с дождевой водой. К тому времени как лорд Джон обнажил саблю и ткнул лошадь шпорами в бока, французы уже отступили, оставив дюжину убитых и вдвое большее количество раненых. Все произошло так стремительно, но знакомый лорда Джона, капитан Келли, которого Розендейл частенько встречал, будучи на королевской службе, улыбнулся его светлости.
— Задали им трепку!
— Отлично сработано, Нед!
— Когда проскочишь мимо пики, то дальнейшее не сложнее, чем резать кроликов, — капитан Келли начал вытирать кровь с лезвия своего палаша, — совсем не сложнее.
Лорд Джон представил себе, как это — пройти мимо пики, и счел, что это совсем не легко. После перестрелки, скача по деревенским улицам, он видел страх на лицах гражданских и почувствовал себя гораздо выше этих серых грязных созданий. Позже, на севере Женаппа, когда французы подошли близко, он отметил, как нервно стороны относятся друг к другу. Французы подходили поближе, и вроде уже должна была начаться рубка, но противные стороны расходились без драки. Это было очень странно.
Но самое странное — это ракеты. Лорд Джон много слышал о ракетных частях, ведь они были любимым детищем его бывшего начальника, Принца-Регента, но увидел их в действии впервые. Первая ракета попала поразительно точно и все французские артиллеристы в ужасе побежали от пушек, но следующий залп был отвратительным. Одна ракета вроде бы даже напугала группку офицеров штаба Лорда Оксбриджа и они ликующе завопили, когда она умчалась прочь со свистом и шипением.
Лорд Джон так сильно пришпорил лошадь, что она вышла из под контроля. Он смог обуздать кобылу лишь через сотню ярдов и, повернувшись, увидел, что ракета воткнулась в грязь и догорала. Пороховой заряд в ракете взорвался, не причинив вреда.
Затем, глядя на дорогу в поисках своих приятелей, он заметил Шарпа, направлявшегося прямо к нему.
Лорд Джон знал, что должен остаться на месте и принять бой. Но в следующее мгновение он понял, что умрет, если это сделает.
Он повернул лошадь и поскакал прочь.
Слуги лорда Джона ехали где-то впереди, вместе с обозом с кавалерийским имуществом. Харрис, его кучер, прискакавший из Брюсселя с письмом от Джейн, также уехал вперед, чтобы найти помещение для ночлега. Кристофер Мэнвелл и другие друзья Лорда Джона куда-то исчезли, убегая от ненормальной ракеты. Лорд Джон вдруг остался один под дождем, перед своим смертельным врагом.
Он отпустил поводья. У него была хорошая лошадь, пятилетка, отлично натренированная на охотничьих угодьях. Она была быстра и вынослива, и наверняка быстрее, чем лошадь Шарпа, а лорд Джон неплохо научился скакать по пересеченной местности. С дороги раздавались веселые возгласы отступающих артиллеристов, гадающих, с чего бы вдруг два офицера затеяли скачки.
Но Лорд Джон не обращал внимания ни на дождь, ни на возгласы. Только на то, что попал в затруднительное положение. Он проклинал себя, ему следовало скакать к коллегам под их защиту, а он в панике, наоборот, скакал в противоположную сторону. Он даже не осмеливался оглянуться. Он проскакал через поле, прямо по свежескошенной траве, затем по склону к живой изгороди, после которой еще через одно поле, к леску, в котором вроде бы была тропа обратно к главной дороге.
Его лошадь почти остановилась у живой изгороди, не столько из-за колючек, но в большей степени из-за того, что к ней пришлось подъезжать, глубоко утопая в грязи. Он яростно пришпоривал лошадь, и она смогла все-таки прорваться через колючки, забрызгав мундир лорда Джона грязью. Он снова пришпорил лошадь, выдираясь из липкой почвы. На пастбище ехать было легче, но даже здесь земля стала рыхлой от дождя.
Он доехал до деревьев, оглянулся назад и увидел, что Шарп еще только пробирается сквозь грязь возле ограды, и почувствовал себя в безопасности. Он въехал в плотные заросли леса, которые выглядели прекрасным местом, чтобы спрятаться. Дорога, по которой с грохотом ехали пушки была не более, чем в четверти мили, и ему просто надо под укрытием деревьев подъехать к обочине, а там он просто дождется своих приятелей. Он был уверен, что Шарп не рискнет убить его при свидетелях.
Он поехал помедленнее, давая лошади передышку. Дождь хлестал по вершине леса, стекая на нижние ярусы. Какой-то хруст справа от него заставил его резко повернутся в тревоге, но это была лишь белка, перепрыгнувшая с дерева на дерево. Он обмяк в седле, чувствуя отчаяние.
Отчаяние из-за потери чести. Честь была признаком джентльмена. Честь гласила, что джентльмен не бежит от врага, что нельзя замышлять убийство, и что нельзя показывать свой страх. Честь была той тонкой линией, которая отделяла человека от позора и лорд Джон, сгорбившийся в мокром седле в сыром лесу под черным небом знал, что его честь потеряна. Джейн в своем письме угрожала бросить его, если он вернет Шарпу деньги. Она спрашивала, как долго он собирается еще позволять Шарпу мешать их счастью? Если лорд Джон не урегулирует конфликт с Шарпом, то она найдет мужчину, который это сделает вместо него. Слово «мужчина» было подчеркнуто тремя линиями.
Он остановил лошадь. Слышно было, как впереди грохочут колеса пушек, а еще ближе, слышался стук копыт кавалерии, едущей на север.
Его изводило еще одно. Он бы не вынес, если бы с Джейн был кто-то другой. Его переполняла ревность. Он убеждал себя в том, что отчаянное желание Джейн выйти за него замуж — свидетельство силы ее любви, и не мог смириться с мыслью, что эта страсть будет направлена на то, чтобы осчастливить другого мужчину.
Звякнула упряжь. Лорд Джон поднял глаза и увидел перед собой Шарпа. Наверное Шарп догадался, что лорд Джон повернет назад под прикрытием деревьев, и поехал наперерез туда, где лес ближе всего подходил к дороге. Он стоял в двадцати шагах от лорда Джона и смотрел на него.
Лорд Джон почувствовал, что совершенно спокоен. Мгновением ранее он вздрогнул, испугавшись белки, но сейчас, перед лицом врага, зная точно, что сейчас будет, он сам удивлялся своему спокойствию.
Никто не проронил ни слова. Нечего было сказать.
Лорд Джон облизал губы. Он знал, что если попытается достать саблю, то этот убийца в зеленой куртке сразу набросится на него, так что держал руки подальше от отделанного серебром эфеса сабли и, не беспокоясь более о чести, достал длинноствольный пистолет, притороченный к седлу. Это было великолепное оружие, подарок Джейн, с капсюлями вместо кремня, элегантно загнутой рукояткой из орехового дерева и длинным стволом с золотой отделкой. Ствол был нарезной, что обеспечивало отличную меткость, а дорогие капсюли не давали осечек под дождем. Он взвел курок, приоткрыв маленький медный капсюль, внутри которого был порох. Если этот капсюль проткнуть, то огонь воспламенит заряд в пистолете.
Он поднял пистолет. Правая рука слегка дрожала и мушка колыхалась. Шарп не делал попыток защититься, ни спрыгивал с седла, ни доставал оружие сам. Дождь каплями стекал с пистолета. Лорд Джон пытался вспомнить, чему его учили. Не напрягаться, сделать глубокий вдох, выдохнуть половину воздуха, задержать дыхание и сразу же мягко спустить курок.
Шарп погнал лошадь вперед.
Это движение сбило прицел лорда Джона, пистолет в руке дрогнул, когда он попытался перемещать его, ловя двигающегося Шарпа. Казалось, что Шарпа вообще не волнует пистолет, как будто бы его совсем нет.
Лорд Джон посмотрел в глаза Шарпу. Он знал, что нужно нажать курок, но почему-то застыл от страха. Он слышал голоса недалеко от рощи и испугался того, что убийство могут увидеть, а он знал, что это будет убийство, и знал также, что его публично повесят, заменив лишь пеньковую веревку на шелковую из-за того, что он лорд. Он хотел спустить курок, но не мог пошевелить пальцем, а Шарп уже подъехал настолько близко, что они могли бы пожать руки, склонившись с седел. Шарп не сводил своего взгляда с глаз лорда Джона, хотя пистолет был направлен ему прямо в лицо.
Очень медленно Шарп поднял руку и потянул у него пистолет. Это движение вывело лорда Джона из транса и он попытался удержать оружие, но Шарп сильно сжал ствол и вырвал пистолет из пальцев Розендейла. Лорд Джон задрожал, ожидая мгновенной смерти.
Шарп снял курок с взвода, затем, держась за ствол правой рукой, а левой за рукоятку, он начал ломать пистолет. Это потребовало значительных усилий, но вдруг деревянная рукоять отломилась от дула, повиснув на паре заклепок, курок и спусковой механизм отлетел в сторону и Шарп, все еще не говоря ни слова, швырнул бесполезные куски дерева и металла Розендейлу на колени. Немалой стоимости ствол упал в траву, а рукоять зацепилась за сапог его светлости.
Лорд Джон затрясся и закачал головой, когда Шарп двинулся к нему, но стрелок лишь взялся за эфес сабли Розендейла и очень медленно потянул ее из ножен. Потом Шарп взглянул вверх, вложил узкий клинок между двумя толстыми ветками и сломал его. В руке осталось девять дюймов стали, остальное же упало куда-то в траву.
— Ты не достоин сражаться, — Шарп все еще держал обломок сабли.
— Я…
— Заткни свой поганый рот.
— Я…
Левой рукой Шарп хлестнул его по лицу.
— Я сказал, чтобы ты заткнулся, — сказал Шарп, — а ты не заткнулся. Слушай сюда. Мне плевать на Джейн. Дарю эту шлюху тебе. Но у меня в Нормандии поместье и мне требуется для него много чего прикупить, хренов Император забрал всех лошадей в свою долбаную армию, налоги во Франции просто дикие, а все мои деньги у тебя. Так что гони их обратно.
Лорд Джон не мог выдавить ни словечка. На глазах выступили слезы, может быть от дождя, может быть от стыда и позора.
— Что, шлюха уже все потратила? — спросил Шарп.
— Не все, — выдавил лорд Джон.
— И сколько осталось?
Лорд Джон не знал этого, Джейн ему не говорила, но он полагал, что не более пятисот фунтов. Он запнулся, опасаясь, что Шарп разъярится, узнав как мало осталось.
Но Шарпу вроде бы было наплевать. Пятьсот фунтов тоже было весьма немало и более чем достаточно для ремонта и восстановления поместья.
— Пиши расписку прямо сейчас, — велел он Розендейлу.
Лорд Джон сомневался, что его подпись будет иметь юридическую силу для законного истребования денег, но если Шарп будет этим удовлетворен, то лорд Джон с радостью напишет ему хоть тысячу таких расписок. Он откинул позолоченную крышку ранца, вытащил обтянутый кожей блокнот и карандаш. Быстро накарябал текст дрожащей рукой на влажном от дождя листке бумаги, затем вырвал лист из блокнота и молча протянул его своему мучителю.
Шарп прочел написанное и сложил листок пополам.
— Там, откуда я родом, — сказал он тоном учителя, — мужчины все еще продают своих жен. Знаешь, как они это делают?
Лорд Джон неуверенно покачал головой.
— Бедняки ведь не могут позволить себе развод, — продолжил Шарп, — но если все согласны, то женщина может быть продана. Это делается на рынке. Вокруг шеи обвязывается веревка, женщина приводится на рынок и продается тому, кто даст самую большую цену. И покупатель и цена, разумеется, заранее уже обговорены и известны, но аукцион придает пикантности. Видимо вы, напыщенные аристократические ублюдки, со своими женщинами так не поступаете?
Лорд Джон покачал головой.
— Нет, — выдавил он. Он начинал понимать, что Шарп не собирается убивать его, и немного успокоился.
— Но я не аристократичный ублюдок, — сказал Шарп, — я обычный парень из трущоб. Я сын шлюхи, рожден в канаве, так что я могу продать свою жену. Она твоя. Ты заплатил мне за нее, — Шарп убрал расписку в карман, — это все, что мне требуется. — Шарп нащупал седельную сумку, вынул из нее кусок веревки, которую обычно использовал как поводок для собаки и бросил грязный моток поперек седла Лорда Джона. — Надень петлю ей на шею и скажи, что купил ее у меня. Среди людей моего круга, милорд, такой развод ничуть не хуже, чем парламентский билль. Законники и церковь, правда, не признают такой развод, но кому какое дело, что думают эти жадные ублюдки? Она теперь твоя. Ты ее купил, так что можешь жениться, и я не стану вмешиваться. Тебе ясно?
Лорд Джон дотронулся до веревки. Он понимал, что над ним посмеялись. Беднота может и продавала жен, но уважаемый человек никогда не согласиться на такое.
— Я понял, — тихо сказал он.
— Однако если ты не вернешь мне деньги, милорд, то я найду тебя.
— Я понимаю.
Шарп все еще держал сломанную саблю. Он протянул ее эфесом Лорду Джону.
— Идите, милорд.
Розендейл взял сломанный клинок, взглянул еще раз в темные глаза Шарпа и уехал прочь. Он выехал из леса, веревка все еще болталась у него в седле, въехал на дорогу, по которой уже ехали последние в колонне пушки.

* * *

Шарп постоял несколько минут и тихо ругался про себя, ибо не стоило глумиться над слабым. Но затем решил, что совершил неплохую сделку. Обменял изменницу-жену на новую крышу в поместье Люсиль. Он похлопал по карману, где лежала расписка, и повернул лошадь. С тех пор как он забрал у лорда Джона пистолет его все время трясло: он понял, что это был непромокаемый пистонный пистолет. Иначе бы он не стал так медленно подъезжать к Розендейлу.
Харпер ждал Шарпа на дороге. Он видел, как из лесу выехал напуганный Розендейл, и теперь на пару с ошеломленным Доггетом смотрел, как Шарп выезжает на мощеную дорогу.
— Что случилось? — спросил Харпер.
— Он обмочился и купил мою жену.
Харпер рассмеялся, а Доггет не стал расспрашивать о подробностях. Позади них в улан снова выстрелила пушка, заставив Шарпа взглянуть в направлении преследователей.
— Пошли, — Шарп подставил лицо дождю и, пришпорив лошадь, поехал на север.

* * *

В двадцати милях к югу от Брюсселя дорога на Шарлеруа и Францию превращалась в широкую главную улицу деревни Ватерлоо. К югу от деревни от дороги отходила тропа в лес Суанье, где селяне пасли свиней и заготавливали дрова. В двух милях от деревни было огромное поле возле деревушки и перекрестка Мон-сен-Жан. В полумиле дальше к югу дорога проходила по вершине плоского холма. На вершине холма рос одинокий вяз рядом с дорогой, которая спускалась в широкую долину, поделенную на поля ржи, ячменя, овса и просто кормовой травы. Затем, через примерно три четверти мили, дорога снова взбиралась на гребень холма. На вершине второго, южного, холма стояла разукрашенная таверна Ля-Бель-Альянс.
Если армия займет позицию на вершине первого холма, где рос вяз, а противная сторона соберется на втором холме, то эта долина и станет полем сражения.
Между двумя холмами дорога была прямой, словно шомпол. Путешественник, едущий по дороге не увидел бы в долине ничего примечательного, кроме изобилия злаков и прочных каменных фермерских домов. Это было отличное место для фермерского хозяйства.
В центре долины, прямо возле дороги, стояла ферма под названием Ла-Хайе-Сант. Это была процветающая ферма с внутренним двором, выложенным каменными плитами и прочными каменными стенами. В трех четвертях мили к востоку от долины располагалась группа домов возле фермы, под названием Папелот, а на западе была еще одна большая ферма с каменными стенами и обширным садом, примыкающем к лесу. Эта западная ферма назвалась Угумон.
Если бы требовалось защитить северный холм от атаки с юга, то поместье Угумон могло служить как бастион на правом фланге. Ла-Хайе-Сант — как бастион в центре, а Папелот — бастион на левом фланге обороны.
Все три фермы располагались в долине прямо перед северным холмом, а на самом холме могли встать в шеренги солдаты, так что три фермы в долине служили бы как волнорезы, рассекающие большую атаку на несколько маленьких. Если бы штурм проходил по долине, то штурмующие были бы оттеснены от ферм и сжаты в пространстве между ними, и стало бы возможным вести по ним огонь и с фронта и с флангов.
Но для атакующих положение могло стать еще хуже. Если взглянуть на север с таверны Ла-Бель-Альянс, то нельзя было увидеть, что находится позади холма, на котором рос вяз. Издалека можно было разглядеть пастбище, ведущее к лесу Суанье, но из-за холма нельзя было разглядеть скрытую тропу, ведущую с запада на восток от холма и по которой обороняющиеся могли быстро перебросить подкрепление на наиболее угрожаемый участок.
Но возможно, что это не имело значения для атакующего, раз он был Императором Франции, Наполеоном Бонапартом, человеком, влюбленным в войну, привыкшим к славе, уверенным в победе, за которым шли ветераны, уже в этой войне побившие пруссаков и заставившие британцев отступить от Катр-Бра. Кроме того, склон холма с вязом был не очень крутым. Человек может взобраться на него не сильно напрягаясь и не сбивая дыхание, а Император знал, что у его противника не слишком много хороших солдат для обороны склона. Также Император многое узнал от перебежчиков-бельгийцев, которые рассказывали про страх и панические настроения в британском лагере. Некоторые генералы Императора, которых Веллингтон побеждал в Испании, призывали к осторожности, но Император не слушал их. Англичанин, говорил он, это генерал-сипай, который умеет воевать лишь против недисциплинированных и больных орд индийцев, а Император это признанный мастер войны, закаленный в битвах против лучших армий континента. Наполеону было без разницы, где Веллингтон собирается держать оборону: он побьет его и войдет в Брюссель победителем.
Герцог Веллингтон выбрал для обороны холм, с растущим одиноким вязом на нем. И ждал.
Дождь ослабел, но не прекратился. Когда последние части британской пехоты входили в Ла-Бель-Альянс они могли различить за деревьями Угумона косые струи дождя, уходящие к западу. Не то, чтобы это их волновало. Они просто шли, таща свои заплечные мешки, патронные сумки, фляги с водой, мушкеты и байонеты; семьдесят фунтов багажа на человека. Многие из них шли маршем всю предыдущую ночь, а теперь еще и весь день, да еще под проливным дождем. Их плечи до крови были стерты мокрыми лямками сумок. Сухими были только заряды, обернутые промасленной бумагой и запрятанные глубоко в патронные сумки. Телеги с продовольствием были давно пусты, так что люди, прикончив все свои запасы, были еще и голодными. Телеги снабжения, которые так и не доехали к Катр-Бра, все еще прорывались по небольшим затопленным дорогам к перекрестку Мон-сен-Жан. В телегах была запасные боеприпасы, оружие, запасные кремни, бочки с солониной, хлебом, ромом, а также ящики с хрустальными стаканами и столовой посудой, чтобы придать лоск офицерским палаткам. Вместе с телегами снабжения по холодной грязи шли женщины, шли к своим ожидающим сражения мужчинам.
Эти мужчины расположились за гребнем холма, где рос вяз, и ждали. Квартирмейстеры распределяли места для батальонов на промокших полях. В лес отправили отряды лесорубов заготавливать дрова. В Мон-сен-Жан встали на стражу провост-маршалы, герцог Веллингтон особо предупредил, что у местного населения воровать воспрещается, но, несмотря на предупреждение, в деревне вскоре не осталось ни одной курицы. Люди разожги костры, пожертвовав для них несколько зарядов, без которых невозможно было запалить промокшие дрова. Никто не делал укрытий, для этого не хватало дерева, да и дождь все равно бы просочился сквозь щели. Красная краска от мундиров, промокнув, пачкала серые штаны и когда нас люди мало-помалу разошлись по своим перепачканным палаткам, их мундиры приобрела грязно серый цвет.
Кавалерия добралась до места к полудню. Офицеры штаба определили им место позади пехоты. Лошадей привязали к длинному ряду колышков, часть всадников начала косить траву, а других приставили к насосам качать воду в ведра. Кузнецы пошли проверять у усталых животных подковы и чинить их по мере надобности.
Артиллеристы расположили свои пушки чуть дальше гряды, и большинство орудий было скрыто из виду для любого наступающего врага, хотя пушки все равно могли стрелять вниз по склону. В центре холма, прямо возле вяза и живой изгороди спрятали еще несколько орудий.
Артиллеристы разместились возле опушки, недалеко от своих пушек и, как заметила пехота, у артиллеристов были свои палатки, артиллерия единственная в армии имела закрытые телеги. Ни одна пушка не может воевать без снабжения, а батарее из шести орудий требуется телега с запасными колесами, телега с фуражом, две телеги с разным имуществом, восемь телег боеприпасов, девяносто две лошади и семьдесят мулов. Так что территория между холмом и лесом вскоре была заполнена до отказа людьми и лошадьми. Дым от костров затянул все небо. Канавы затопило дождевой водой, и она полилась на поля, где должны были спать солдаты.
Несколько офицеров прошли чуть вперед, чтобы взглянуть на юг. Они видели, как последние части британской кавалерии и артиллерии добираются до места. Дорога опустела. Фермеры со своими семьями, чернорабочие и домашний скот давно уже ушли из трех ферм в низине долины. Никакого движения больше не было. Британские артиллеристы, стоя неподалеку от своих пушек, ждали своих целей.
Рано утром дождь прекратился, хотя ветер был все еще сырой и холодный. Некоторые пехотинцы попробовали высушить промокшие мундиры, раздевшись догола и развесив униформу над кострами.
Вдруг с холма раздался пушечный выстрел.
Несколько раздетых пехотинцев подбежали к гребню холма и увидели, что девятифунтовка выпалила в отряд французских кирасиров, скачущих по долине. Выстрел заставил этих бронированных всадников остановиться. Одна лошадь ржала и била ногами, а ее всадник лежал, не шевелясь. Остальные вражеские кавалеристы собрались возле дальнего склона возле Ла-Бель-Альянс. Возле гостиницы развернулась батарея из четырех французских орудий. Были различимы крошечные фигурки французских пушкарей, суетящихся возле пушек, затем они отбежали, и пушки выпалили в сторону британских батарей.
В ответ выстрелили все британские пушки на гребне холма. Массивный залп прогрохотал будто недавний гром. Весь гребень холма затянуло дымом, воздух наполнил свист ядер и глухие удары в грязь посреди вражеской кавалерии. Штабные офицеры поскакали вдоль гребня, приказывая артиллеристам прекратить огонь, но было уже поздно. Французские штабные офицеры, глядя на позиции британцев из таверны, увидели, что столкнулись не с горсткой отступающих пушек, а с артиллерией целой армии. По дыму они могли даже видеть, где расположены эти пушки.
Теперь Император знал, что отступление британцев закончилось, и генерал-сипай выбрал место сражения.
В местечке среди ферм, колосящихся полей, пастбищ, фруктовых садов стояли три фермы: как крепости, которые завтра французы должны будут взять, а британцы удержать. Это местечко называлось Ватерлоо.

Глава 11

— Неподходящий день для крикета, а, Шарп? — шуткой приветствовал Шарпа подполковник Форд, хотя шутки сейчас были вряд ли уместны. Полковник с майором Вином пригнулись возле живой изгороди, прячась от ветра за тремя сломанными зонтами.
Шарп счел это приветствие как знак того, что его простили за вчерашнюю узурпацию власти над батальоном. Шарп приказал батальону убегать к деревьям, а Форд в это время лишь раздумывал что делать, но вроде бы Форд не имел желания выяснять отношения. Вин, сидевший на корточках возле корней деревьев живой изгороди, недружелюбно взглянул на стрелка.
— Я хочу навестить мою старую роту. Если вы не против, Форд? — Говядина и хлеб, которые Шарпу предал Ребек, все еще лежали в сумке Шарпа. Ему не нужно было разрешение Форда, чтобы прийти к лагерю личных волонтеров Принца Уэльского, но спросить такого разрешения было бы любезным жестом, тем более после того как Ребек прочел Шарпу лекцию о пользе такта и дипломатичности. Лейтенанта Доггета Шарп услал в Ватерлоо, где расположились на постой генералы, но сам Шарп не желал встречаться с Принцем. Он предпочел ему компанию своего бывшего батальона.
Шарп и Харпер отыскали своих бывших сослуживцев, сидящих на корточках возле маленьких костров, разожженных из мокрой соломы и веток от живой изгороди. Майор д`Аламбор собирал письма тех, кто умел писать и кто хотел передать своим семьям весточку.
Снова пошел дождь. Люди проголодались и замерзли, хотя ветераны войны в Испании и говорили, что в сравнении с той кампанией эта — просто рай. Новобранцы же, не желая прослыть нюнями перед ветеранами, молчали и не жаловались.
Ветераны роты освободили место поближе к костру для Шарпа и Харпера, и Шарп заметил, что ветераны собрались возле одного костра, а новобранцы возле другого. Но даже ветераны нервничали в эту дождливую ночь. Шарп подтвердил слухи, что пруссаков побили, но обещал, что армия маршала Блюхера отступает по дорогам параллельно с британцами, и что маршал обещал с первыми лучами солнца выступить на помощь Веллингтону.
— А где сейчас пруссаки, сэр? — спросил его сержант Хакфилд.
— Там, — Шарп ткнул пальцем налево. Позиция личных волонтеров Принца Уэльского была на правом фланге британцев, почти по центру между вязом и дорогой, ведущей вниз к Угумону.
— А далеко они от нас, сэр? — продолжал расспросы Хакфилд.
Шарп пожал плечами.
— Не очень. — Собственно, он и сам не знал, ни где лагерь пруссаков, ни даже то, действительно ли маршал Блюхер собирается пойти на помощь, но Шарп понимал, что должен дать этим людям надежду. Новобранцы придвинулись поближе к ветеранам, чтобы послушать разговор. — Самое главное, — громко произнес Шарп, — что пруссаки подойдут утром и будут сражаться.
— Если дождь не прекратится, то нам потребуются не пруссаки, а чертов флот. — Рядовой Клейтон посмотрел на небо. Дождь хлестал по киверам дрожащих людей и стекал в канавы и туда, где стояли офицерские лошади.
— Этот дождь уничтожит весь урожай, — сказал Чарли Веллер, потом сорвал ржаной колос и покачал головой. — Все сгниет за неделю.
— Зато в следующем году урожай будет отличным. Кукуруза хорошо растет на мертвых телах, — ухмыльнулся Хэгмэн, самый старый солдат роты. — Мы уже видели это в Испании, верно, мистер Шарп? Мы видели, как овес вырастает выше лошадиного роста там, где были битвы. Корни питаются соками трупов.
— Они даже не закапывают их. Помните то место в Испании? Все эти черепа вокруг? — Клейтон наморщил лоб, припоминая название места, через которое их батальон проходил через несколько недель после сражения.
— Салли-Манкер, — подсказал Харпер.
— Да, точно! Там черепов валялось больше, чем васильков! — Клейтон специально сказал это громко, чтобы впечатлить новобранцев, жадно прислушивающихся к разговору, и не снизил голос даже когда близко к их биваку подошел голландско-бельгийский батальон пехоты. — Надеюсь, завтра эти ублюдки будут стоять в шеренге не рядом с нами, — враждебно сказал он.
Раздались одобрительные возгласы. И офицеры и рядовые батальона личных волонтеров Принца Уэльского могли между собой делиться на опытных ветеранов и зеленых новобранцев, но объединялись в нелюбви к чужакам, если только эти чужаки не доказали, что они такие же стойкие, изобретательные и умелые, как и красномундирники. Для них их батальон был всем, их семьей. Если ими руководили правильно, то они сражались яростно и умело, а если нет — то могли рассыпаться как проржавевший мушкет. Эта мысль заставила Шарпа взглянуть на полковника Форда.
Клейтон все еще с отвращением смотрел в сторону голландско-бельгийского батальона.
— Держу пари, что уж эти то спать лягут сытыми. Сволочи воевать не умеют, но вот пожрать мастаки, выглядят упитанными. А у нас тут ни крошки жратвы.
Дэнел Хэгмен рассмеялся.
— Помните ту ветчину, что мы продали португальцам? Это же были вы, мистер Шарп?
— Нет, не я, — сказал Шарп.
Ветераны начали весело подтрунивать.
— Это были вы! — Клейтон, умный и нахальный мошенник показал пальцем на Шарпа, затем рассказал ту историю для новобранцев. — Мы стояли рядом с португальскими парнями, а они уже подъели все до крошки и страшно голодали, а мистер Шарп разрубил несколько французов на куски, подкоптил над костром и продал их португальцам, выдав за ветчину.
Новобранцы нервно сглотнули и взглянули на офицера, который, казалось, смутился от рассказа.
— Ну, португальцы вроде не жаловались, — сказал Харпер.
— Вы правда сделали это? — очень тихо спросил Шарпа д`Аламбор.
— Господи, конечно нет. Это был другой стрелок. Португальцы тогда сожрали даже своих собак, вот кто-то и решил сотворить с ними такую шутку, — Шарп был удивлен, что эту историю теперь приписывают ему, но знал, как люди любят придумывать, фантазировать и обвешивать любую историю всякими подвигами, поэтому было бесполезно пытаться отрицать что-либо.
— Неплохо бы иметь этих португальцев рядом с собой завтра. — Дэниел Хэгмен зажег свою трубку прутиком из костра. — Они тогда отлично дрались, — это заявление тоже заслужило одобрительные слова ветеранов.
— Завтра ведь все будет нормально, мистер Шарп? — спросил Чарли Веллер с явным беспокойством в голосе.
— Все будет отлично, парни. Запомните одно. Сперва убивайте их офицеров, цельтесь в живот людям и лошадям, — он говорил это для новобранцев, которые никогда не сражались, им не помешает знать что-нибудь, что придаст им уверенности в сражении.
Веллер потрогал банку с водой, она была все еще едва теплой. Он подбросил еще хвороста в костер. Шарп надеялся, что парень останется в живых. Веллер не был похож на других. Это был сельский парень, вступивший в армию из чувства патриотизма и жажды приключений. Эти мотивы помогли ему стать хорошим солдатом, хотя и не лучше тех, которые польстились на королевский шиллинг или попавших в армию по менее благородным мотивам. Клейтон был вором, и, скорее всего, его бы повесили, если бы он не надел красный мундир, но его хитрость и скрытность сделали его отличным стрелком. Большинство людей вокруг костра были пьяницами и преступниками. Это были отбросы Британии, но в бою они были упрямы, как мулы. По мнению Шарпа они были отличными бойцами, и он бы не предпочел им никаких других. Выглядели парни отнюдь не воинственно: маленького роста, покрытые шрамами, беззубые и грязные, но завтра они покажут Императору, как могут драться британцы, хотя сейчас их больше всего волновал вопрос, когда же прибудет положенная порция рома.
— Квартирмейстер обещал, что к полуночи они доберутся, — сказал роте капитан д`Аламбор.
— Сволочи обозные, — сказал Клейтон. — Наверняка уже дрыхнут.
Шарп с Харпером провели в роте еще с полчаса, рассуждая о шансах захватить у французов передвижной бордель. Все британские солдаты были убеждены, что французы ходят в поход с подобными борделями; его еще никогда не удавалось захватить, однако он прочно занимал место в солдатских верованиях как некий достойный военный трофей.
— Они неплохо держатся, — сказал Шарп д`Аламбору. Офицеры пошли к гребню холма, а Харпер отправился за лошадьми.
— Да, неплохо, — подтвердил д`Аламбор. Он все еще был одет в бальную одежду, уже всю перепачканную и изодранную. Его штатный мундир куда-то запропастился вместе с остальным багажом. С одного бального башмака слетела пряжка, и башмак держался на ноге с помощью веревки, обмотанной вокруг стопы. — Они хорошие ребята, — с теплотой сказал он.
— А ты как, Дэлли?
Питер д`Аламбор печально улыбнулся.
— Никак не могу избавиться от зловещего предчувствия. Это смешно и глупо, я знаю, но не могу.
— У меня было такое перед Тулузой, — признался Шарп, — Паршиво было, но я ведь жив.
Д`Аламбор, который бы не признался в своем страхе ни перед кем, кроме самых близких друзей, помолчал минуту.
— Я смотрю на пшеницу возле дороги и размышляю. Вы замечали, что где бы не прошли наши телеги снабжения, то зерно везде опадает? Оно растет целый сезон, а затем просто погибает. По-моему, это очень похоже на жизнь солдата. Мы проходим, оставляем после себя след, а потом умираем.
Шарп уставился на своего друга.
— Боже мой, да ты совсем плох!
— Тяжелое наследие предков-гугенотов, я полагаю. Меня мучает, что я попусту трачу жизнь. Я говорю себе, что я тут, чтобы наказать французов, но правда в том, что только шанс получить майорский чин держит меня в армии. Мне нужны деньги, понимаешь, но это низменный мотив. Это ведь плохо, идти в армию из-за денег, верно? И поэтому мне суждено остаться здесь, удобрять бельгийскую рожь.
Шарп покачал головой.
— Я тоже здесь только из-за денег, приятель. — Они дошли до гребня холма и могли видеть вереницу французских костров за перевалом. — Так что ты будешь жить, Дэлли.
— Ну я так и говорю себе, а затем снова убеждаюсь в обратном. — д`Аламбор помолчал, затем сказал: — За пару пенсов я бы ускакал и спрятался. Я думаю об этом весь день.
— Такое бывает со всеми, — Шарп помнил свой собственный страх перед сражением в Тулузе. — Страх исчезнет, как только начнется битва, Дэлли. Ты ведь знаешь это.
— Я не один такой, — д`Аламбор не обратил внимание на слова Шарпа. — Сержант Хаксфилд вдруг начал читать Библию. Если бы я не знал его, я бы заподозрил, что он заделался методистом. Он сказал мне, что «отмечен смертью» и умрет в этой кампании, хотя он не беспокоится об этом, ибо его душа вместе с Богом. Майор Вин заявил то же самое. — д`Аламбор неприязненно взглянул в сторону живой изгороди, где прятались от дождя полковник Форд и майор Вин. — Они спрашивали меня, не думал ли я о том, чтобы провести завтра утром церковную службу. Я сказал им, что это дурацкая идея, но не сомневаюсь, что они отыщут какого-нибудь дурака-капеллана, который проведет им службу. Вы заметили, какими мы становимся набожными? Мы не были такими в Испании, и вдруг праведные добродетели завладели старшими офицерами. Утром я тоже помолюсь, но не собираюсь делать это при всех. — Он попытался очистить грязь со своих туфель пучком травы, но бросил это безнадежное занятие. — Извините, Шарп. Мне не следовало загружать вас этим.
— Да бросьте вы, все нормально.
— До вчерашнего дня все было нормально. — продолжил д`Аламбор, — но те всадники лишили меня мужества. Я трясся от страха как младенец, когда они атаковали нас. Ну и из-за полковника тоже. Я совсем потерял веру в Форда. А еще из-за Анны, я чувствую, что не заслуживаю, а когда человек слишком счастливый и удачливый, то его ждет расплата за это.
— Любовь делает нас уязвимыми, — признал Шарп.
— Разве это правильно? — сказал д`Аламбор, — ведь мы делаем доброе дело и это должно придавать нам уверенности.
— Добро дело?
— Мы бьем французов, — объяснил д`Аламбор.
Шарп улыбнулся.
— Несомненно, они говорят то же самое о нас.
Д`Аламбор помолчал минуту, затем вдруг с пылом в голосе сказал:
— Я не имею ввиду Люсиль, разумеется, но французы — это отвратительный народ, Шарп. Я не забыл, что они сделали с моей семьей и нашими собратьями по вере. А их революция? Все эти погибшие невинные бедняги. И Бонапарт не лучше. Он нападает, затем ворует все из завоеванных стран и при этом постоянно твердит о добродетели, законности и славе французской цивилизации. Их добродетели фальшивые, закон применяется только для собственного обогащения, а их цивилизация — это кровь.
Шарп никогда не ожидал услышать от своего элегантного апатичного друга такой враждебности.
— Большинство французов не такие, Питер.
Д`Аламбор, казалось, смущен тем, что выдал свои чувства.
— Прощу прощения. Вы, должно быть, считаете меня слишком резким. Мне нравится Люсиль, вы знаете это. Разумеется, французы не злые, но их правительство…, — он запнулся, видимо не желая высказаться о французах еще хуже.
Шарп улыбнулся.
— Там, где мы с Люсиль жили, говорили, что Франция благословлена Богом и проклята Парижем. Они считают Париж злым местом, населенным отвратительными и жадными людьми.
— Прямо как Лондон, — д`Аламбор тоже улыбнулся, — Вы же не скажете Люсиль о том, что я сказал сейчас про французов? Мне бы не хотелось обижать ее.
— Естественно, не скажу.
— Может, вы окажете мне одну услугу?
— С удовольствием.
Д`Аламбор достал из кармана влажное измятое письмо.
— Если меня завтра убьют, передайте это Анне. И скажите ей, что я не страдал, что я умер мгновенно. Никаких хирургов, ампутаций, никаких ран, всего лишь пуля в сердце, какой бы на самом деле ни оказалась моя смерть.
— Мне не придется передавать ей это письмо, но я сохраню его, и вы сделаете это сами, — Шарп запихнул письмо в карман, затем повернулся на раздавшиеся справа мушкетные выстрелы, рядом с поместьем Угумон.
Группа французов убегала от сада, откуда раздались мушкетные выстрелы британцев. Шарп увидел красномундирников, идущих вперед между деревьев к югу от фермы. Должно быть, французы послали целый батальон, чтобы разведать, есть ли на ферме гарнизон или же противник отправил солдат лишь на заготовку дров, однако голубые мундиры наткнулись на плотный огонь. С фермы к лесу бежали еще британцы.
— Что меня раздражает, — д`Аламбор даже не обратил внимания на перестрелку, — это то, что я не знаю, как я умру.
Шарп презрительно мотнул головой, как бы отгоняя страхи друга.
— К исходу лета, друг мой, мы с тобой будем сидеть в парижском кабаке и пить вино. И возможно даже не будем вспоминать этот день в Бельгии! А ты отправишься домой, женишься на Анне и будешь счастлив.
Д`Аламбор рассмеялся.
— А вы, Шарп, что будет с вами? Вы вернетесь в Нормандию?
— Да.
— А местные жители как отнесутся, что вы воевали против Франции?
— Не знаю. — Эта мысль часто посещала и Шарпа, и Люсиль. — Но я бы хотел вернуться, — продолжил Шарп. — Там я счастлив. Я хотел сделать в этом году немного кальвадоса. В поместье когда то его немало заготавливали, но уже лет двадцать или больше не делали. Местный доктор мне помогает. Он хороший человек. — Шарп вдруг припомнил встречу с лордом Джоном и его расписку, которая, если была не просто писулькой, позволит столько много сделать в поместье Люсиль. — Я сегодня встретил этого гада, Розендейла. Заставил его написать расписку. Полагаю, что вы не против.
— Ну конечно нет, — сказал д`Аламбор.
— Странно, но мне он начал нравиться. Не знаю, почему, но мне его жалко.
— Возлюби врага своего, — с издевкой процитировал д`Аламбор. — Благословите проклинающих вас, ненавидящим вас делайте добро. Я ведь говорил вам, что мы стали более набожными, даже вы.
— Однако завтра мы будем убивать французов, — улыбнулся Шарп и протянул д`Аламбору руку. — С тобой все будет в порядке, Питер. И завтра вечером мы вместе посмеемся над сегодняшними страхами.
Они пожали друг другу руки.
Французы отступили из сада, и огонь затих. На западе мелькнула молния, прокатился раскат грома, и снова начался сильный дождь.
Две армии собрались и ждали наступления утра.

* * *

На двери каждого дома в Ватерлоо была сделанная мелом надпись: это квартирмейстеры помечали какие в каких домах будут расквартированы офицеры штаба. На гостинице напротив церкви были написаны слова «Его Светлость Лорд Веллингтон», а на находящемся через два дома двухэтажном особняке «Граф Оксбриджский». А на следующем доме «Его Королевское Высочество Принц Вильям Оранский». В эту ночь крышей над головой маркизов и графов стали домики с соломенными крышами и кучами навоза под окнами, но те, у кого была крыша над головой, могли считаться счастливцами, им не придется терпеть холод и дождь.
В доме графа Оксбриджского возле обеденного стола с вареной говядиной с бобами толпились офицеры. Это был ранний ужин, ибо весь штаб должен будет встать задолго до рассвета. В центре стола, рядом с канделябром, лежала сломанная сабля лорда Джона. Один из офицеров увидел, что сабля сломана, когда лорд Джон хотел ее выбросить, и спросил, как это он умудрился сломать оружие. Сказать правду было невозможно, и лорд Джон придумал подходящее объяснение.
— После того как ракета взорвалась, — объяснил он штабным офицерам, — проклятая лошадь понесла.
— Тебе надо поучиться ездить верхом, Джон.
Лорд Джон подождал, пока утихнет хохот.
— Скотина понеслась в лес по другую сторону дороги, а там прятались трое улан.
— В зеленых мундирах или в красных? — спросил граф Оксбриджский, только что вернувшийся с совещания у герцога Веллингтона, садясь на свое место за столом.
— В зеленых, Гарри. — Это он знал, так как видел отступающих от лейб-гвардейцев улан в зеленых мундирах. — Я застрелил одного из пистолета, но его пришлось бросить и вытащить саблю. Черт возьми, это был весьма дорогой пистолет.
— Капсюльный пистолет Мортимера, с нарезным стволом, — подтвердил стоимость пистолета Кристофер Мэнвелл. — Обидно потерять такой, Джон.
Лорд Джон пожал плечами, давая понять, что это пустяки.
— Второй улан бросился на меня, я отбил острие копья саблей и воткнул ее ему в живот, а третий гаденыш чуть не насадил меня на копье, как цыпленка на вертел. — Он скромно улыбнулся, — я уже думал, что погиб. Я рубанул его, но он увернулся. Вытащил свою саблю и, отбивая его удар, моя сабля сломалась. А затем, третий француз повернулся и ускакал прочь.
Офицеры посмотрели на сломанную саблю, лежащую, как трофей, на столе.
— Фокус в том, — сказал Розендейл, — чтобы увернуться от копья. После этого это не труднее, чем резать кроликов. В самом деле.
— Пока твоя сабля не сломается, — сухо сказал Кристофер Мэнвелл.
— Да, пожалуй.
Граф нахмурился.
— Ну, если третий убежал прочь, чего ж ты не подобрал свой дорогой пистолет, Джонни?
— Там могли быть и еще уланы. Я подумал, что лучше убраться побыстрее! — лорд Джон смущенно улыбнулся. — Честно говоря, Гарри, я перепугался! Короче, я хлестнул лошадь и умчался оттуда как умалишенный!
Кристофер Мэнвелл, который казался впечатленным этой историей менее других офицеров, подтвердил последние слова Розендейла.
— Ну да, он вернулся на дорогу бледный, как полотно.
— Молодец, Джонни, отлично сработано, — сказал граф Оксбриджский. — Убил парочку мерзавцев. Молодец. — Раздались аплодисменты, затем Кристофер Мэнвелл спросил графа, о том, что обсуждалось на совещании герцога Веллингтона.
Но у графа не было никаких новостей. Он был второй по чину в армии после герцога и хотя этот пост давал ему право знать, что герцог запланировал на завтра, на его вопрос он не получил ответа. Герцог сказал, что его планы полностью зависят от Наполеона, а поскольку Наполеон не взял на себя труд информировать Веллингтона о своих планах, то и Веллингтон ничего не может сказать графу.
— Полагаю, что мы дадим ему атаковать нас, а затем погоним прочь, — лениво сказал граф, будто то, что случится завтра, было ему совсем неинтересно.
— А пруссаки на подходе? — спросил Мэнвелл.
— Я думаю, что придется воевать без чертовых германцев, — граф подвинул коробку с сигарами к середине стола. — Но одно я знаю точно, джентльмены. Без сомнения, Англия будет гордиться своей кавалерией.
— Браво! — воскликнули офицеры.
После ужина Кристофер Мэнвелл отыскал Розендейла, стоящего на крыльце дома и смотрящего куда-то вдаль.
— Хотел бы я быть там и помочь тебе с теми уланами, — сказал Мэнвелл.
Возникла пауза, и уже казалось, что лорд Джон не ответит, затем он пожал плечами.
— Гарри так уверен в нашей завтрашней победе.
Мэнвелл затянулся сигарой.
— Странно, Джонни. После того как ты вышел из леса, буквально через пару мгновений после тебя оттуда выехал полковник Шарп. Тебе повезло, что он тебя не заметил.
Снова возникла пауза, затем Розендейл с горячностью заговорил.
— Он меня заметил. И конечно, там не было никаких улан. А что я должен был сказать? Сказать Гарри и всем остальным как меня унизил этот стрелок?
— Прости, — Мэнвелл был впечатлен признанием Лорда Джона и смущен, что заставил друга страдать своим вопросом.
— Я написал ему расписку. И это не принесет мне ничего хорошего. Джейн не даст мне денег, пока я не женюсь на ней, но Шарп этого не знает, — рассмеялся вдруг лорд Джон. — Он дал мне кусок веревки и сказал, что это такой развод по-крестьянски. Сказал, что я могу жениться на ней.
Мэнвелл улыбнулся, но ничего не сказал. В канавах по сторонам мощеной дороги бурлила вода. По улице прямо по лужам с проклятиями бежал часовой открывать ворота для офицера. Ординарец повесил лампу над конюшней дома, где был расквартирован Принц Оранский.
— Это вопрос чести, — сказал лорд Джон, глядя в темноту.
— Прошу прощения?
— Завтра все будет решаться. — Он был слегка пьян и в его голосе были отголоски истерики. — До вчерашнего дня я и не предполагал, что такое битва. В ней нет компромисса. Победа или поражение, ничего промежуточного. Это так просто. Возможно, поэтому у лучших солдат такие простые мысли, — он наклонил факел, чтобы видеть своего друга. — Понимаешь, чтобы сохранить женщину я должен убить мужчину, а мне не хватит духу сделать этого. Да он и не заслуживает смерти! Это ведь его деньги! Но если я поступлю как честный человек, то потеряю женщину, а я не знаю, как смогу жить без нее.
— Уверен, что сможешь, — прервал было Розендейла Мэнвелл, но лорд Джон не замолчал.
— Нет! — Лорд Джон не мог говорить об этом. Он спросил у Мэнвелла. — Как ты считаешь, утраченную честь можно восстановить на поле боя?
— Не знаю места лучше, чтобы сделать это, — Мэнвелл почувствовал жалость к своему другу. До этого момента он не осознавал, как сильно обесчестил себя лорд Джон.
— Значит завтра самый важный для меня день, — сказал Лорд Джон, — ибо завтра я верну свою честь в отчаянной битве, — он улыбнулся, сознавая драматичность своих слов. — Но чтобы сделать это мне понадобится сабля, а моя запасная сабля в Брюсселе. Буду признателен, если ты одолжишь мне одну из своих.
— С удовольствием.
Лорд Джон посмотрел в темноту.
— Хотел бы я, чтобы это прекратилось. Я имею ввиду дождь, — поспешно добавил он.
— Мне кажется, он уже слабеет.
На западе небо разрезала молния, через несколько секунд раздался раскат грома, будто на небе выстрелили из пушки. Из домов на улице доносились смех и пение, изредка прерываемые звуком затачиваемого о точильный камень лезвия. На звук грома воем откликнулась собака, а в конюшнях заржали лошади.
Лорд Джон зашел в дом. Он может вернуть честь и Джейн, став героем. Завтра.

Глава 12

Капитан Гарри Прайс, командир первой роты личных волонтеров Принца Уэльского, забрался на импровизированную вышку, сделанную из ящиков с амуницией. Прямо перед ним, стоя в жидкой грязи, стояли сорок офицеров пехоты, собравшихся из разных батальонов. Уже сильно стемнело, дождь поутих.
— Готовы, джентльмены? — спросил Прайс.
— Давай, начинай!
Прайс, явно рисуясь, отвесил поклон собравшимся, и взял у сержанта Хакфилда первый предмет. Он поднял над собой серебряные карманные часы.
— Джентльмены, часы принадлежали майору Миклвайту! Предмет слегка запачкан кровью, но хорошая чистка и они снова будут как новые. Предлагаю вам, джентльмены, карманные часы работы Мастерсона из Экзетера!
— Никогда о нем не слышал! — раздался голос.
— Ваша необразованность нам неинтересна. Мастерсоны — это очень известная и уважаемая фирма. Отец всегда носил часы этой фирмы и никогда в жизни не опаздывал. Мне показалось, что кто-то предложил за них фунт стерлингов?
— Шиллинг!
— Ну, кто больше! У майора Миклвайта осталась вдова и трое малышей. Вы же не хотите, чтобы ваши жены и дети остались без куска хлеба из-за нескольких жадюг, не проявивших великодушия! Кто предложит фунт стерлингов?
— Один флорин!
— Это вам не дешевый магазинчик, джентльмены. Кто-нибудь дает фунт?
Никто не давал. В конце концов, за часы Миклвайта дали шесть шиллингов, а его кольцо-печатка ушло за шиллинг. Отличную серебряную кружку капитана Карлайна купили за фунт стерлингов, а самую большую цену, целых десять гиней, предложили за саблю Карлайна. На аукцион Гарри Прайс выставил шестьдесят два предмета, все принадлежали офицерам батальона, убитым французами при Катр-Бра. Цены были низкие из-за того, что французы обрушили рынок, убив слишком много офицеров; сегодня вечером уже было четыре таких аукциона, и Гарри Прайс думал, что сегодняшний избыток лотов ничто по сравнению с тем, который возникнет завтра.
— Пара шпор капитана Карлайна, джентльмены! Золотые, если я не ошибаюсь, — эти слова были встречены издевками. — Кто даст фунт?
— Шесть пенсов.
— Это слишком мало. Что бы вы сказали, если бы ваши вещи я распродал тут за пару пенсов? Проявите благородство, джентльмены! Подумайте о вдовах.
— Карлайн был холостяк! — выкрикнул какой-то лейтенант.
— Ну, тогда гинею для его женщины! Господа, где ваше христианское великодушие.
— Я бы дал гинею его женщине, но за шпоры — не больше шести пенсов!
Все имущество Миклвайта собрало восемь фунтов, четырнадцать шиллингов и шесть пенсов. За вещи капитана Карлайна предложили лучшую цену, хотя все предметы и были распроданы по весьма низкой стоимости. Гарри Прайс, который всегда хотел выглядеть как кавалерийский офицер, купил шпоры за девять пенсов. Он также купил отороченный мехом гусарский ментик Карлайна; красивый, но весьма непрактичный предмет одежды, который высокая мода обязывала носить обеспеченных офицеров. Ментик был похож на короткую куртку, которую носили, накинув на одно плечо, будто плащ, и Гарри Прайс был очень доволен, нацепив эту весьма недешевую вещь на свой поношенный красный мундир.
Он собрал деньги и расписки и отнес их к казначею батальона, который разошлет их семьям офицеров.
Гарри Прайс прикрепил шпоры к своим сапогам и направился к живой изгороди, под которой, дрожа от холода, собрались офицеры.
Он заметил капитана д`Аламбора, сидевшего чуть в отдалении.
— Ты не принимал участие в аукционе, Питер?
— Нет, Гарри, — в голосе д`Аламбора явно слышалось нежелание разговаривать.
Прайс это понял, прошел дальше вдоль изгороди, присел на корточки и начал любоваться своими шпорами. Можно будет порисоваться перед парижанками, а это лучшая из причин, из-за которой Гарри Прайс сражался; девчонки будут очень любезны с солдатом-иностранцем, у которого ментик и шпоры.
Из биваков доносилось пение. Голоса пробивались даже сквозь шум дождя, снова припустившего с прежней силой. Питер д`Аламбор, пытаясь избавиться от терзавших его печальных мыслей, заметил новые шпоры Гарри Прайса и понял, что они приносят владельцу прямо детское удовольствие. Д`Аламбор хотел было заговорить с ним, в надежде, что обычная дурашливость Гарри Прайса его отвлечет, но на него снова накатила такая волна страха, что он чуть не зарыдал от отчаяния. На севере сверкнула молния. Д`Аламбор тронул карман, где хранились письма его невесты. Он умрет. Он знал это. Он закрыл глаза, чтобы не показывать слез. Черт возьми, он знал, что умрет, и боялся этого.

* * *

Когда Шарп и Харпер добрались до Ватерлоо и отыскали дом Принца Оранского, уже совсем стемнело. Часовой открыл ворота, и стрелки въехали под каменную арку.
— Я позабочусь о лошадях, — сказал Харпер, когда они укрылись в конюшне от дождя.
— Я тебе помогу.
— Лучше идите к Принцу. Должно быть, он без вас соскучился.
— Да пошел он. — Шарп соскользнул с седла и вздохнул от облегчения. Он попробовал вспомнить, сколько ему довелось поспать за последние три дня, но слишком устал, чтобы заниматься подсчетом. Он вспомнил, что обещал Люсиль увидеться с ней этим вечером, но Император нарушил эти планы. Надо написать ей письмо. А еще неплохо бы перекусить и немного поспать. Он уткнулся головой в седло и постоял минуту, прислушиваясь к звуку дождя.
— Оставьте лошадей мне, — сказал Харпер.
Шарп послушался. Кухня была полна слуг офицеров и запахов от сушившихся мундиров, развешанных на каждом подходящем крючке. Шарп прошел через кухню в коридор. Он хотел найти Ребека и попросить у него перо и чернила.
— Он вас ждет, — раздался над головой Шарпа женский голос.
Шарп удивился, увидев Паулету, девушку Принца, склонившуюся над балюстрадой.
— А ты что здесь делаешь?
— Я нужна ему здесь. Но он каждый вечер спрашивает про вас. Он пьян.
— Сильно?
— Да как обычно.
— Ну и хрен с ним, — сказал Шарп по-английски. Он открыл какую-то дверь и оказался в гостиной, заполненной офицерами штаба Принца. Они смутились, думая, что он пришел просить прощения у Принца. Один Доггет пригласил Шарпа войти, предложил ему свой стул и налил Шарпу стакан вина. Стул стоял рядом с камином, над которым, как и на кухне, висели плотные шерстяные плащи, наполнявшие комнату неприятным запахом.
— Где Ребек? — спросил Шарп у присутствующих.
— С Его Высочеством, — сказал Доггет. — Может, вина?
— Чего я действительно больше всего хочу, — Шарп плюхнулся на стул, — так это кружку чаю.
Доггет улыбнулся.
— Сейчас сделаем.
Шарп вытянул ноги и дернулся от боли, когда натертые седлом бедра соприкоснулись друг с другом. Надо бы попросить у кого-нибудь перо, чернила и бумагу, но он так устал, что не мог пошевелиться.
— Шарп! — открылась дверь и в комнате появился Ребек. — Вы здесь! Его Высочество хотел бы поговорить с вами. Прямо сейчас, если вас не затруднит.
Шарп застонал, снова вздрогнул от боли в ногах и медленно встал со стула.
— Могу я сначала что-нибудь съесть, Ребек?
— Приказы королевских особ не различают, сыт человек или голоден, — Ребек взял Шарпа за локоть и повел к лестнице. — Помните, что я вам говорил. Будьте тактичны!
Ребек провел Шарпа наверх и без всяких церемоний зашел в спальню, где Принц сидел за маленьким столом и писал письма. На нем была одета шерстяная ночная рубашка, а рядом с правой рукой стояла бутылка бренди. Он даже не заметил, что пришел Шарп, полностью поглощенный тем, что капал расплавленный воск на конверт. Затем он осторожно поднес кольцо-печатку к листу и вдавил его в воск.
— Постоянно обжигаю пальцы.
— Ваше Высочество может купить печать, — предложил Ребек.
— Ненавижу общераспространенные вещи, — Принц положил кольца и поднял глаза на Шарпа, — Мне казалось, я приказал вам надеть голландский мундир?
«Такт, — напомнил себе Шарп, — такт и вежливость».
— Он сушится, сэр.
— Полагаю, мои солдаты имею право видеть офицеров, одетых по форме. Вы согласны, Ребек?
— Без сомнения, Ваше Высочество.
Принц налил себе немного бренди. Он помедлил, как будто хотел предложить начальнику своего штаба и Шарпу по стаканчику, но затем решил, что ему еще самому пригодится, и ограничился одним стаканом.
— Вы посмотрели на завтрашнее поле боя, Шарп?
Шарп ожидал, что разговор коснется их вчерашней перебранки у Катр-Бра и удивился этому вопросу.
— Да, сэр.
— И? — Принц вопросительно наклонил голову.
— Поле как поле, — лаконично ответил Шарп.
— Да? Это же смехотворно, сражаться на таком поле боя. Просто бред. Завтра разразится катастрофа. — Принц встал и зашагал туда-сюда по комнате. В углу стояло ведро, куда капала вода с прохудившейся крыши. По окнам хлестал ветер и дождь. Принц вдруг посмотрел на Шарпа. — А вы видели, что правый фланг открыт?
— Нет, сэр.
— А он открыт. Широко открыт. Наполеон в один момент обойдет этот фланг и свалит нас как кегли. Я говорил герцогу! Я ведь говорил герцогу? — спросил Принц у Ребека.
— Ему передали ваше мнение.
— И он, несомненно, проигнорировал его! Завтра, Шарп, мы предотвратим катастрофу!
— Очень хорошо, сэр. — Шарп вдруг осознал, что с его промокшего мундира вода капает на пол комнаты Принца. Он продрог до костей и встал поближе к угольной печурке, обогревающей спальню Принца.
Принц, вдруг позабыв о страшной угрозе правому флангу, прекратил расхаживать по комнате и спросил Шарпа.
— Вы знаете, что я чрезвычайно ценю то, что вы в моем штабе?
— Нет, сэр.
— У вас репутация бесстрашного солдата. Мне нравятся такие люди, Шарп, я ценю их. — Принц снова начал ходить по комнате, покачивая головой. — Я был воспитан солдатом, не так ли, Ребек?
— Совершенно верно, Ваше Высочество!
— Воспитан, Шарп! Подумайте об этом! Всю свою жизнь я посвятил обучению военному делу, и знаете, Шарп, какой урок я усвоил лучше всего?
— Я бы хотел узнать это, сэр, — Шарп был доволен собственной тактичностью, особенно учитывая, что Принцу было двадцать три года всего, а Шарп двадцать два года только и воевал.
— Побеждает отвага и храбрость! — Принц сказал это таким тоном, будто это была тайна, недоступная ни одному военному человеку. — Побеждает отвага, Шарп. Отвага, отвага и еще раз отвага.
Все что хотел Шарп, это просушить мундир, поесть, лечь и заснуть, но он послушно кивнул.
— Верно, сэр.
— Фридрих Великий сказал однажды, что самое большое преступление на войне — это не принятие ошибочного решения, а непринятие никакого решения вообще, — Принц указал на Шарпа бокалом с бренди, — Запомните эту аксиому, Шарп!
Шарп понятие не имел, что за слово такое — «аксиома», но уважительно кивнул.
— Я запомню, сэр!
— Любой офицер может принять решение своего командира за ошибку, — Принц явно имел ввиду Шарпа в Катр-Бра, но так аккуратно, что Шарп даже кивнул, прежде чем понял это, — но такой офицер должен быть признателен, что его командир имеет смелость принять хоть какое-то решение вообще. Разве это не так? — Принц посмотрел на Шарпа, который лишь в очередной раз кивнул.
Ребек поспешил вставить реплику поддержки.
— Совершенно верно, сэр, совершенно верно.
Принц, задетый тем, что Шарп не ответил, встал очень близко к стрелку.
— И я считаю, что самое меньшее, что я могу ожидать от офицеров моего штаба, это преданность. Преданность! — с силой выдохнул Принц это слово, обдав Шарпа запахом бренди.
— Да, сэр, — сказал Шарп.
Ребек прокашлялся.
— Полковник Шарп уже выразил мне свое сожаление по поводу неудовольствия Вашего Высочества. Он также заверил меня в своей преданности к Вашему Высочеству. Правда ведь, Шарп? — почти прошипел он стрелку.
— Да, сэр. — Шарп вспомнил себя сержантом, когда он стоял навытяжку перед офицером и говорил лишь то, что те ожидали от него услышать. Самодовольным офицерам достаточно было говорить «да», «нет» и «так точно», и они были счастливы.
Принц, возможно поняв, что добился чего хотел, улыбнулся.
— Я рад, что мы поладили, Шарп.
— Да, сэр.
Принц отошел назад и так медленно и задумчиво сел в кресло, будто все проблемы Европы лежали на его плечах.
— Я хочу, чтобы завтра вы были на правом фланге, Шарп. Вы будете моими глазами. Как только заметите, что французы обходят нас с фланга, сразу сообщайте мне.
— Да, сэр.
— Отлично. Отлично. — Принц улыбнулся, показывая, что все обиды позади и взглянул на Ребека. — У вас имеется запасной голландский мундир, Ребек?
— Разумеется, Ваше Высочество.
— Одолжите его полковнику Шарпу, если можете? А вы, Шарп, завтра будьте в голландском мундире, вы меня поняли?
— Абсолютно, сэр.
— Тогда встретимся утром. — Принк кивком пожелал им спокойной ночи. — И вот еще что, Ребек. Пришлите мне швею, пожалуйста.
Ребек проводил Паулету в комнату Принца, затем отвел Шарп вниз в свою собственную маленькую спаленку, где предложил ему выбрать один из своих мундиров.
— Оставьте их себе, — сказал Шарп.
— Мой дорогой Шарп…
— Я десять лет сражался с чертовыми французами в этой куртке, Ребек, — прервал его Шарп. — Я, черт побери, не изучал военное дело в гребаном Итоне, я убивал ублюдков. Я убивал лягушатников еще тогда, когда ваш маленький ублюдок еще мочил пеленки, — говоря это, Шарп в гневе колотил кулаком по стене, от которой отваливались куски штукатурки, — какого черта он меня держит в своем штабе? У него что, мало людей?
Ребек вздохнул.
— У вас есть репутация, Шарп, и Принцу нужна она. Он знает, что допустил ошибку. Вся армия знает. Вы думаете, что Холкотт не рассказал все герцогу? Поэтому Принцу нужно, чтобы люди видели, что вы на его стороне, что вы поддерживаете его, даже уважаете! И поэтому же он хочет, чтобы вы одели голландский мундир. В конце концов вас не просто придали ему из какого-нибудь британского полка, как Гарри или Саймона, вы — его персональный выбор! Просто возьмите мундир и оденьте его завтра!
— Я сражался с французами в зеленой куртке стрелков, или же не сражался вовсе! И что, черт возьми, мне делать на правом фланге?
— Держаться подальше от него, Шарп. Будучи там вы не доставите ему хлопот. Или вам больше понравится все время битвы таскаться за Его Высочеством по пятам?
Шарп улыбнулся.
— Нет, сэр.
— Ну, хоть в чем-то вы со мной согласны. Принц завтра не сможет принести много вреда. Герцог разделил корпус, так что Его Высочество не имеет реальной власти, хотя я предполагаю, он придумает, что делать. Обычно он придумывает, — задумчиво проговорил Ребек, но затем улыбнулся. — Вы поели?
— Нет, сэр.
— У вас крайне усталый вид, — Ребек, очевидно поняв, что англичанин не станет одевать голландскую форму, закрыл свой баул. — Пойдемте со мной, отыщем вам что-нибудь поесть.
Часы в холле пробили одиннадцать часов. Шарп, зная что должен быть на холме еще до рассвета, приказал разбудить его в полтретьего утра, взял хлеб и кусок вареной баранины, предложенные ему Ребеком, и пошел в конюшню, где Харпер раздобыл немного относительно сухой соломы и соорудил постель.
— Ну, что сказал его Высочество? — спросил он Шарпа.
— Ааа, кусок дерьма.
Харпер засмеялся.
— А что завтра?
— Бог знает, Патрик. Полагаю, завтра мы увидим Императора. Но ты держись подальше от неприятностей, Патрик.
— Непременно! — сказал Харпер.
— Но вчера ты не очень то прятался.
— Вчера! Вчера ни один ублюдок и не приблизился ко мне! Но завтра я буду прятаться от неприятностей, уверяю вас.
Они замолчали. Шарп повесил сушиться влажный мундир и прислушался к звуку дождя. Он подумал о страхах Питера д`Аламбора, вспомнил свой собственный страх в Тулузе и удивился, почему эта битва не вызывает у него такого же страха. Эта мысль все же вызвала у него страх, ведь отсутствие страха перед лицом опасности само по себе является предвестником катастрофы, но сейчас, лежа в темноте и слушая, как позади его постели шевелятся лошади, Шарп никак не мог обнаружить у себя признаков страха перед завтрашним днем. Ему было интересно сразиться с Императором и он испытывал тревогу как и любой человек, но вот такого страха, как у д`Аламбора не было и в помине.
Он прислушивался к дождю, размышляя, чем завершится следующий день.
Завтрашней ночью, думал Шарп, он будет отступать к побережью вместе с армией, или станет пленником, а может быть двинется на юг, преследуя побежденного врага. Он вспомнил победу при Виттории, когда было нанесено окончательное поражение французам в Испании, и как они с Харпером после сражения обшаривали поле боя в поисках золота и драгоценностей. То был ответ на все солдатские молитвы: Боже, пошли нам богатого врага, и избавь от ножей хирурга.
Люсиль, наверное, беспокоиться из-за отсутствия новостей. Шарп закрыл глаза, пытаясь заснуть, но сон не приходил. Плечо и нога ужасно ныли. Харпер уже спал, громко похрапывая, лежа возле двери. Снаружи раздавался стук шагов часового. Дым от его трубки проникал в конюшню и в какой-то степени заглушал запах навоза, сваленного в углу. Наверху, в комнате Принца, догорела свеча, и дом погрузился во тьму. Изредка в небе мелькало молнии, а дождь монотонно стучал по крыше.

* * *

В трех милях к югу на двух холмах-близнецах под ливнем пытались уснуть две армии. Люди закутались в плащи в надежде хоть немного согреться, но и это не получалось из-за дождя, промочившего насквозь всю одежду. Почти все костры погасли, дров едва хватало, чтобы хоть немного согреть воду для утреннего чая.
Всего лишь немногие смогли по-настоящему уснуть, остальные только пытались это сделать. Некоторые сидели, обхватив себя руками. На склонах первого холма дрожали пикеты, а на холме напротив люди лежали в превратившейся в болото вытоптанной ржи. Некоторые совсем отказались от сна и сидя на своих сумках тихонько разговаривали. Несколько британских лошадей выдернули колышки, к которым были привязаны и, напуганные вспышками молний, понеслись через биваки. Люди матерились и бросались прочь от копыт, затем лошади вырвались в широкую долину.
В трех фермах перед британскими позициями гарнизон спал под прочными крышами. Часовые смотрели в окна. Несколько человек вспомнили традицию, согласно которой перед британскими победами всегда были сильные шторма. В Азенкуре горстка британцев, представшая перед сильно превосходящими силами французов, также ночью пережила сильный шторм, и вот сейчас новое поколение старых врагов прислушивалось к раскатам грома в ночном небе.
Британские пикеты дрожали от холода. Французская армия разбила лагерь на южном склоне, их костры давно погасли и единственными огоньками на вражеской линии являлись два тусклых пятнышка в окне таверны. И даже эти огоньки часто скрывались под пеленой дождя. Пикетам казалось, что дождь никогда не прекратится. Это был просто какой-то библейский потоп; дождь превратил поля в раскисшие болота, затопил рвы, канавы, прибил к земле зерновые. Это было какое-то безумие дождя и ветра. А завтра наступит еще большее безумие, хотя дождь и ветер не будут иметь к нему никакого отношения.

Глава 13

Дождь прекратился утром.
В четыре утра рассвет озарил долину, покрытую густым туманом, который колыхался от ветра. Туман быстро смешался с дымом от утренних костров. Дрожащие от холода люди поднимались с земли как трупы, вернувшиеся к жизни. Начался длинный день. Была середина лета, и солнце не зайдет еще семнадцать часов.
По обеим сторонам долины люди разворачивали тряпки, которыми были замотаны замки мушкетов и вытаскивали пробки из стволов. Часовые вычистили серую жижу, в которую превратились запалы их мушкетов и попробовали зарядить их свежими. Но у них получилась только небольшая вспышка, порох в стволах отсырел. Они не могли вытащить из ствола пулю, и им пришлось заталкивать сухой порох со стороны запального отверстия, чтобы свежий порох воспламенился и выбил из ствола и пулю, и отсыревший заряд. Один за другим стреляли мушкеты, их звук отдавался эхом в долине.
Штабы и старшие офицеры в Ватерлоо встали задолго до рассвета. Конюхи седлали лошадей, затем, будто люди, отправляющиеся по своим делам, офицеры поехали по южной дороге через темный промокший лес.
Шарп и Харпер были среди тех, кто выехали первыми. Принц еще даже не вылез из кровати, когда Шарп взобрался в седло и положил винтовку в седельную кобуру. На нем была все та же зеленая куртка стрелков, поверх которой был накинут плащ, подаренный Люсиль, и ехал он на кобыле, восстановившей силы после той рекогносцировки близ Шарлеруа. Его бедра сильно болели после двух дней в седле, а одежда была все еще влажная. С крыш и деревьев ветер сдувал на них капли воды.
— Хоть сегодня ты держись подальше от опасности, — сказал Шарп Харперу.
— Ты прямо как Изабелла! Если бы мне требовалось, чтобы на меня ворчали, я бы остался дома.
Шарп ухмыльнулся.
— Ведь это мне придется сообщить ей о твоей смерти, так что давай, выполняй свое обещание.
— Я пока еще не собираюсь умирать, так что с обещанием все нормально, я его выполню, — сказал Харпер, хотя был одет и снаряжен как раз для неплохой драки. На нем тоже была куртка стрелков, на одном плече висело огромное семиствольное ружье, а на другом — винтовка. Они оставили свои сумки в доме Принца, не успели побриться и выглядели как настоящие бандиты.
Когда они проезжали мимо Мон-сен-Жан, то услышали звук, как будто море набегает на берег. Это был шум тысяч разговаривающих людей, горящих веток, прочищаемых мушкетов и ветра, шумящего в колосьях ржи. В воздухе пахло сырой травой и дымом, но, по крайней мере, плотная пелена облаков истончилась, и сквозь нее пробивался бледный солнечный свет, изредка закрываемый клубами дыма.
Перед сражением у Шарпа был один ритуал. Перед тем как ехать на холм он отыскал рядом с лесом кавалерийского оружейника, чтобы тот наточил его большой палаш.
— Пусть будет как бритва, — приказал он.
Оружейник раскрутил точильное колесо, приложил лезвие к камню и от него снопом полетели искры. Некоторые зазубрины были столь глубоки, что даже заточка не позволяла избавиться от них. Шарп, наблюдая за снопом искр, не мог даже вспомнить, откуда взялись эти зазубрины. Оружейник повернул клинок, чтобы заточить острие. Кавалеристов учили скорее рубить, чем колоть, но острие все равно должно быть заточено как игла. Оружейник подправил несколько дюймов острия более мелким камнем и протер лезвие своим кожаным фартуком.
— Как новенький, сэр.
Шарп дал ему шиллинг и аккуратно вложил острый палаш в ножны. Если повезет, подумал он, то доставать его сегодня больше и не придется.
Два стрелка поехали через лагерь. Интендантские телеги еще не прибыли, так что людям придется голодать, хотя ром все же прибыл, квартирмейстеру удалось доставить его из хранилищ в Брюсселе. Солдаты радостными восклицаниями приветствовали бочонки с ромом, которые катили по грязи. Также сквозь грязь протаскивали и телеги с боеприпасами, рассчитанными на день боя.
Барабанщик посильнее натянул промокшую кожу на барабане и щелкнул по нему пальцем, проверяя звук. По соседству с ним горнист выливал из горна дождевую воду. Им было не более двенадцати лет. Они улыбнулись, когда Харпер заговорил с ними на гэльском, а барабанщик ответил на том же языке. Это были ирландцы из 29-го батальона.
— Неплохо смотрятся, верно? — показал Харпер на своих соотечественников, хотя, по правде говоря, они были как покрытые грязью чертенята, но, как и все ирландские батальоны, они и дрались как черти.
— Да, неплохо, — согласился Шарп.
Они взобрались на самую высокую точку холма, к стоящему возле дороги вязу. Прямо слева от Шарпа расположилась батарея из пяти девятифунтовых орудий и одной гаубицы. Рядом с пушками на кусках парусины лежали готовые заряды: мешочки с порохом, достаточным, чтобы вытолкнуть определенный заряд на нужное расстояние. Рядом с зарядами лежали снаряды, ядра или бомбы, сложенные в деревянные ящики. Артиллеристы заполняли картечные контейнеры, которые были просто цилиндрами из олова, набитыми мушкетными пулями. После выстрела оловянный цилиндр распадался на части, рассыпая вокруг массу мушкетных пуль. Кроме пушек и зарядов здесь было и другое артиллерийское имущество: цепи, прибойники, губки, ведра, лопаты, запалы, ломы. Пушки выглядели очень обнадеживающе, пока Шарп не вспомнил, что французские пушки обнадеживают не меньше, и возможно, что на поле боя их окажется больше британских.
Дым от вражеских костров стелился будто серый туман, закрывая горизонт на юге. Шарп разглядел всадников возле гостиницы, но кроме них больше французов видно не было. В долине все ржаные поля были прибиты к земле дождем.
В паре сотен шагов ниже по дороге на позиции стояли стрелки прямо напротив фермы Ла-э-Сен. Шарп и Харпер направили лошадей к ним. Зеленые куртки расположились на песчанном холмике слева от дороги, а в самой ферме стоял гарнизон из войск Королевского Германского легиона.
— Паршивая ночка, верно? — спросил Шарп сержанта стрелков.
— Бывало и хуже, сэр. Вы ведь мистер Шарп, да?
— Да.
— Рад, что и вы здесь, с нами. Хотите чаю, сэр?
— Как всегда смуч?
— Он никогда не меняется.
Смуч был дешевым чаем, приготовленным, по словам солдат, из трухи чайных листьев, вымоченных в навозе. На вкус он был еще хуже, чем обещал рецепт, но в такое промозглое холодное утро любая горячая жидкость была очень кстати. Сержант протянул Шарпу и Харперу по кружке чая и посмотрел на вражеский холм.
— Полагаю, мусью начнут рано.
Шарп кивнул.
— На их месте я бы так и сделал. Им надо побить нас до прихода пруссаков.
— Так они придут, сэр? — заинтересованный тон в голосе сержанта выдал, что даже эти элитные войска понимают: без пруссаков британцам придется весьма непросто.
— Они идут. — Шарп все еще не имел никаких официальных новостей о пруссаках, но ночью Ребек заверил его, что Блюхер выдвинется на рассвете.
Сержант вдруг резко повернулся, давая повод заподозрить, что у него и на затылке имеется пара глаз.
— Эй, Джордж Куллен, пшёл отсюда, маленький засранец! Иди делай свои дела в поле. Делать нам больше нечего, как нюхать весь день твое дерьмо!
Группа стрелковых офицеров собралась возле пустого картечного цилиндра, наполненного горячей водой. Они намеревались побриться. Один из них, высокий, бледный седой майор, показался Шарпу очень знакомым, но он никак не мог вспомнить его имя.
— Это майор Даннет, — сказал Шарпу сержант. — Его назначили в прошлом году. Бедняге не повезло, он почти всю войну был в плену.
— Да, я вспомнил. — Шарп подвел лошадь к офицерам и Даннет, подняв голову, вытаращил в изумлении глаза. Он стряхнул пену с бритвы и шагнул навстречу Шарпу. В последний раз они встречались в том страшном отступлении в Корунье, где Даннет командовал полубатальоном стрелков, а лейтенант Шарп был его квартирмейстером. Даннет страшно возненавидел Шарпа. Последнее, что помнил Шарп, это как французские драгуны взяли Даннета в плен, когда Шарп с группой стрелков пробивался к безопасности. Будучи пять лет в тюрьме, Даннет, естественно, не мог получить повышения и все еще был майором, а Шарп, его бывший квартирмейстер, обогнал его в звании.
— Привет, Даннет, — остановил лошадь Шарп.
— Лейтенант Шарп, чтоб мне провалится, — Даннет протер лицо. — Слышал, что вы выжили. Сомневаюсь, что вы все еще лейтенант? Или хотя бы квартирмейстер.
— Подполковник голландской армии. Рад вас видеть.
— Я тоже. — Даннет, явно смущенный комплиментом, взглянул за спину Шарпа и заметил Харпера, который все еще разговаривал с сержантом.
— Это же стрелок Харпер? — недоверчиво спросил Даннет.
— Бывший стрелок Харпер. Он ушел из армии, но не смог удержаться, чтобы еще раз не поучаствовать в сражении против Императора.
— Я считал, что он давно мертв. Он всегда был разбойником. — Даннет был болезненно худой. Он взглянул снова на Шарпа. — А мое мнение о вас оказалось ошибочным.
Шарп постарался сменить тему, заговорив о том, как ужасно было то отступление в Корунье; суровое испытание, которое ожесточило людей до того, что они стали огрызаться друг на друга как бешеные псы.
— Страшное было время, — закончил он.
— Похоже, сегодня будет не лучше. Это правда, что вся армия Бони тут?
— По крайней мере, большая часть. — Шарп считал, что Наполеон послал какие-то войска задержать пруссаков, но количество французских костров доказывало, что почти вся французская армия собралась противостоять Веллингтону.
— Ублюдков собралось слишком много. — Даннет застегнул пуговицы на рубашке и надел зеленую куртку. — Я не собираюсь опять попадать в плен.
— Там было паршиво?
— Нет, все цивильно. В Вердене мы были более-менее свободны, но когда нет денег, то это сомнительная привилегия. Я предпочел бы умереть, лишь бы не видеть этот город снова. — Даннет повернулся и посмотрел на французский склон холма, где по-прежнему не было никакого движения, лишь ветер колыхал колосья. Он смотрел несколько секунд, затем снова повернулся к Шарпу. — Очень рад снова тебя увидеть. От нашего батальона не так много осталось в живых. Слышали, что они были в Новом Орлеане?
— Да.
— Почти всех убили, — грустно сказал Даннет, — почему генералами делают идиотов?
Шарп улыбнулся.
— Ну, вы же не думаете, что герцог тоже идиот?
— Пока ни разу ни от кого не слыхал, так что будем надеяться, что это правда. Мне хочется верить, что я сегодня убью несколько лягушатников. У меня к ним накопился немалый счет, — Даннет рассмеялся, как будто извиняясь за подобное проявление ненависти и протянул Шарпу руку. — Желаю вам удачного дня, Шарп.
Шарп наклонился и пожал руку старого врага.
— Вам тоже, Даннет. — Он подумал, как странно, что люди мирятся перед уходом на войну и еще более странно, что гордый Даннет представил его остальным офицерам. Пока эти стрелки были полностью открыты врагу, но пока германцы удерживают ферму, стрелки будут прикрыты их огнем.
— Лучше здесь, чем там, — указал капитан на левый фланг, где британский холм снижался, становясь почти плоским, а затем вновь поднимался. Там стоял, полностью открытый врагу, батальон бельгийско-голландской пехоты. Остальная пехота Веллингтона находилась позади холма, укрывшись за толстыми каменными стенами фермы, но один бельгийско-голландский батальон был полностью открыт врагу. Несомненно, этот батальон был поставлен тут, чтобы прикрывать опасный участок, но после Катр-Бра было слишком самонадеянно полагать, что бельгийцы станут драться.
— Может быть, герцог хочет, чтобы эти дохляки пораньше сбежали? Нет смысла кормить их, если они не станут драться, — пять лет в заключении не повлияли на его чувство юмора.
Шарп попрощался с офицерами, и они с Харпером поехали обратно к гребню холма.
— Странно было снова встретиться с Даннетом, — сказал Шарп, затем повернулся взглянуть на французский холм, думая о тех, кого он знал на вражеской стороне. Пару человек он мог бы назвать друзьями, но сегодня ему предстоит сражаться против них.
Забравшись на гребень, Шарп и Харпер повернули на запад, где располагался британский правый фланг, который Принц Оранский считал уязвимым. Некоторые батальоны уже выстроились позади гребня холма. Личные волонтеры Принца Уэльского выстроились в каре, в центре которого стоял капеллан, который пытался перекричать шум ветра и голоса других батальонов. Шарп увидел д`Аламбора со склоненной головой, очевидно, он молился, а может быть просто задумался. Позади них пел псалмы батальон Королевского Германского Легиона. Их голоса были весьма эмоциональны, но Шарп вдруг устыдился, что подслушивает в такой интимный момент.
— Воскресенье сегодня, — сказал Харпер и перекрестился.
По гребню холма ехал верхом от батареи к батарее какой-то румяный офицер-артиллерист.
— Не отвечайте на огонь вражеских батарей! Лучше сохранить порох и заряды для пехоты и кавалерии! Не стрелять по пушкам, только по пехоте и кавалерии! Доброе утро, Фредди! — приподнял он шляпу, приветствуя друга, по-видимому, командира одной из батарей. — Благодарение Богу, что дождь кончился, да? Передайте мои приветствия жене, когда будете писать домой. Не стреляйте по вражеским пушкам, лучше сохраните порох… — Шарп и Харпер уже уехали далеко на запад, и голос офицера постепенно затих.
— Никогда не видел столько пушек, — прокомментировал Харпер. Через каждые несколько ярдов стояла батарея девятифунтовок, а позади гребня в резерве находились короткоствольные гаубицы.
— Можешь поставить последний пенни на то, что у Наполеона пушек больше, — хмуро сказал Шарп.
— Все равно, если лягушатники полезут через долину, то это будет для них мясорубка.
— Может и не полезут. Один маленький голландский мальчик считает, что они могут окружить нас с этой стороны, — с издевкой сказал Шарп, хотя, в принципе, опасения Принца имели под собой почву, и Шарп, вдруг испугавшись, что французы уже вышли и скоро внезапно ударят в правый фланг британцев, рванул лошадь вперед.
Он въехал на гребень над фермой Хугумон. Оттуда было далеко видно юго-западную сторону, однако ничего угрожающего он не заметил. В поле были только немногочисленные пикеты Германского Королевского Легиона, а французов не было и в помине. Из фермы доносился шум поставленного там гарнизона, заканчивающего оборонительные приготовления. Шарп слышал глухие удары кирки, которыми проделывали бойницы в толстых каменных стенах амбара и дома.
Вдоль гребня скакало несколько всадников. Копыта лошадей поднимали в небо большие куски грязи и брызги воды. Передний всадник был Принц Оранский, который, увидев Шарпа, поднял в приветствии руку и повернул в направлении стрелков. Принц был одет в расшитый золотом мундир, отороченный мехом.
— Вы рано поднялись, Шарп!
— Да, сэр.
— Ну что там на фланге?
— Ничего, сэр.
Принц вдруг заметил, что под плащом на Шарпе надета зеленая куртка. Он хотел что-то сказать, но явно испугался еще одного проявления неподчинения, которое подорвало бы его авторитет, поэтому только нахмурился и посмотрел на уязвимый правый фланг, где на полузатопленных лужайках как статуи возвышались германские конники.
— Император пойдет здесь в обход!
— Так точно, сэр!
— Атака с правого фланга отрежет нас от Северного моря и французы уйдут от пруссаков, Шарп, вот поэтому Император ударит именно здесь. Даже ребенок это бы понял! Ставить пушки на гребне холма глупо. Их надо передвинуть на этот фланг и тогда они могли бы отразить любой прорыв. По крайней мере, они должны быть готовы двинуться сюда.
— А пруссаки уже на подходе, сэр? — спросил Шарп.
Принц нахмурился, будто вопрос был неподобающий.
— Они идут, — неразборчиво хрюкнул Принц. — Блюхер заявил, что два его корпуса подойдут в полдень, а третий чуть позже, но он спешит, как может. Депеша доставлена буквально пару минут назад.
— Отлично, — с жаром сказал Шарп.
Принц, уже раздраженный тем, что Шарп не в голландском мундире, обиделся такой радости Шарпа на это известие.
— Не думаю, что нам следует так радоваться этому, полковник Шарп. Полагаю, мы можем разбить французов и без помощи нескольких германцев, верно, Ребек?
— Конечно, Ваше Высочество, — тактично согласился Ребек, стоящий рядом с Принцем.
— Мы сможет разбить их, если только удержим правый фланг, — Принц повернулся к ферме. — Так что следите в оба глаза, Шарп. Будущее Европы зависит от вашей бдительности!
Принц прокричал эти слова, уже направляясь к тропе, которая вела от гребня холма к ферме. Ребек подождал, когда Принц отъедет на большое расстояние, и сказал Шарпу несколько слов.
— Дороги очень раскисли, так что вряд-ли пруссаки доберутся в заявленное время.
— Но они все же идут к нам.
— О, да, они идут. Они же обещали. Мы бы не стали сражаться тут, если бы они не пообещали, — Ребек улыбнулся. — Хочу пожелать вам удачного дня, Шарп.
— Того же и вам, сэр.
Они пожали друг другу руки, затем Ребек поскакал вслед за своим начальником, который уже въезжал во внутренний двор фермы Угумон.
Патрик Харпер взглянул на небо, чтобы оценить время.
— Значит, германцы будут здесь после полудня, да? Откуда они должны подойти?
— Вон оттуда, — указал на запад Шарп. — И я скажу тебе кое-что еще, Патрик. Ты был прав. Это будет резня, — Шарп посмотрел на пустой вражеский гребень холма. — Наполеон не станет кружить, он пойдет прямо через долину, напрямую.
Харпер удивился такой уверенности Шарпа.
— Поставив на кон будущее Европы?
Шарп и сам не знал, почему он так уверен, возможно, это просто нежелание соглашаться с суждением Принца. Он попытался найти подтверждение своей уверенности.
— Бони хочет, чтобы все было быстро, так зачем маневры? И его не волнует, сколько народу умрет, если он получит победу. У него достаточно людей, чтобы утопить нас в крови, так почему бы ему не пойти напролом и не получить победу быстро?
— Ну, тогда будем молиться за пруссаков, — сказал Харпер.
— Да уж, будем.
Ибо пруссаки обещали прийти, и они шли.

* * *

Маршал Блюхер, командующий прусской армией, обещал, что выступит, чтобы сражаться рядом с Веллингтоном, но начальник штаба Блюхера, Гнейзенау, не доверял англичанину. Гнейзенау был убежден, что Веллингтон жулик, лжец и ловкач, который при первом же выстреле удерет к проливу и оставит пруссаков перед местью Наполеона.
Блюхер не разделял опасения Гнейзенау и приказал начальнику штаба организовать поход к Ватерлоо. Гнейзенау не мог не подчиниться прямому приказу, но был достаточно умен, и умел так выполнять приказ, что фактически его саботировал.
Он отдал приказ командующему четвертым корпусом генералу Фридриху Вильгельму фон Бюлову возглавить поход к Ватерлоо. Из всех прусских корпусов, четвертый был дальше всех от британцев. Выход четвертого корпуса первым вызовет серьезную задержку в осуществлении приказа Блюхера, но Гнейзенау, опасаясь, что фон Бюлов выкажет рвение и поспешит к месту битвы, приказал тридцатитысячному корпусу пойти по особенной дороге, которая не только шла через узкие улочки Вавра, но на ней еще был узкий мост. Также четвертому корпусу придется идти через казармы третьего корпуса генерал-лейтенанта Пирха, которому было приказано оставить пушки и тяжелые телеги на дороге. Как только тридцать тысяч человек минуют эти препятствия, Пирху предписано самому выступать вслед фон Бюлову. Второму корпусу генерал-лейтенанта Цитена, который находился всего в двенадцати милях от Ватерлоо, было четко приказано оставаться в казармах, пока мимо не пройдут четвертый и третий корпуса, и затем выдвинуться к Ватерлоо окружным путем, что еще больше задержит прибытие на поле боя.
Требовалось недюжинное мастерство, чтобы создать такой хаос, но Гнейзенау был специалистом и, доказывая, что фортуна благоволит сильнейшим, горящий дом в Вавре блокировал улицу и корпус фон Бюлова остановился, едва начав свой поход. Солдаты сняли мушкеты и ранцы с плеч, положив их на землю, и ждали.
Где-то на юге в поисках прусской армии метался французский корпус, но Гнейзенау не беспокоила эта угроза. Все, что имело значение — это бесценная прусская армия, которую нельзя бросать в мясорубку, которую Император собирается устроить британцам, и Гнейзенау, уверенный в том, что предотвратил потерю своей армии в этой катастрофе, приказал подать ему завтрак.

* * *

К вязу подъехал одинокий всадник. На нем был голубой плащ гражданского образца, белые бриджи из шкуры оленя и высокие черные сапоги. Вокруг шеи был намотан белый шарф, а на шляпе с загнутыми кверху полями было четыре кокарды: английская, испанская, португальская и голландская. Плащ был намотан на луку седла. Его штаб был неподалеку от Его Светлости герцога Веллингтона, глядящего в подзорную трубу на таверну Ла-бель-Альянс. Военные наблюдатели из Австрии, Испании, России и Пруссии тоже навели свои подзорные трубы на вражеский холм. Несколько гражданских, прискакавших из Брюсселя смотреть за ходом сражения, тоже столпились позади герцога.
Герцог сложил подзорную трубу и взглянул на часы. Девять утра.
— Обозы отодвинуть, — он ни к кому конкретно не обратился, но двое его помощников отъехали предать приказ по линии.
Батальоны скинули с плеч ранцы и погрузили их на телеги. Людям приказали оставить только оружие, патроны и фляги с водой. Обозы отъехали к опушке леса и встали рядом с каретами военных наблюдателей, артиллерийскими обозами и кузнечными фургонами. Там собрались и другие вспомогательные службы: кузнецы, колесные мастера, служащие складов снаряжения и продовольствия, клерки, кучера, шорники и жены солдат. Все они будут ждать, чем закончится день.
На северном склоне поротно выстроилась пехота. Первые батальоны были выдвинуты достаточно далеко вперед и люди могли видеть через гребень холма слабый блеск солнечного света на вражеском холме. На южном холме по-прежнему не было ничего, кроме нескольких кавалеристов.
Затем вдруг начала появляться целая армия.
Ветераны британской армии видели вражеские армии и раньше, но такие — никогда. Прежде, в Испании, враг появлялся как темное пятно, наступающее по залитой солнцем земле, но здесь Император выстроил свою армию как на парад, будто сегодня был праздник и британские пехотинцы были зрителями этого парада. Французы шли не в битву, они шли, сознавая свое огромное превосходство.
Появилась пехота, кавалерия, артиллерия. Они шли по дороге, будто по Champ de Mars  в Париже. Они были одеты не в обычную военную форму, а как будто собрались на прием к королю. Плащи сияли золотым и серебряным шитьем. На киверах были плюмажи всех расцветок, пурпурных, серебряных, желтых, красных, зеленых и белых. Медные и стальные полированные шлемы, отделанные кусками леопардовых шкур. Здесь были кирасиры, уланы, драгуны, карабинеры и гусары. Артиллеристы, одетые в голубые плащи, отороченные белым мехом, разворачивали орудия в сторону противника. Протрубили трубачи, с их инструментов свисали флаги, вышитые золотом. Красно-белые польские прапорцы на остриях копий, белые флажки, флаги, штандарты и золотые орлы взметнулись в небо.
И их становилось все больше и больше. Полк за полком, эскадрон за эскадроном, батарея за батареей — это была мощь восстановленной Империи во всей ее ужасающей красе. Греческие шлемы с плюмажами из конского волоса, офицеры носили расшитые золотом пояса, и элита из элит — войска в мундирах, отделанных медвежьим мехом. Это была Императорская Гвардия, любимые наполеоновские «старики», каждый с косицами, золотой серьгой в ухе и ветеранскими усами. Перед Императорской Гвардией стояли «дочки Наполеона»: его пушки, колесо к колесу.
Шарп, наблюдая за этим с холма над фермой Угумон, издал недоверчивый возглас. Прошло полчаса, а французы все еще заполняли склон, новые батальоны скрывали пришедших первыми, а их в свою очередь тоже закрывали вновь и вновь прибывающие войска. Зазвучала музыка, и офицеры храбро вышли вперед. Такого зрелища не видели сотни лет: демонстрация мощи, ослепительная и превосходящая силой все, что было раньше, заполнила пейзаж пушками, саблями, пиками и мушкетами.
Британские пушкари смотрели на это и понимали, что во всей Европе не сыщется столько боеприпасов, чтобы перебить такую орду. Пехота смотрела на вражескую кавалерию, и вспоминала как та уничтожила бригаду в Катр-Бра. Голландско-бельгийские войска просто смотрели и думали, что ни одна армия на свете не сможет противопоставить французам что-либо.
— Боже, спаси Ирландию! — Даже Харпер, который повидал все, что только может быть на войне, был поражен этим зрелищем.
— Боже, поторопи чертовых пруссаков, — сказал Шарп. Из долины доносился звук французских оркестров; какофония звуков, в которой узнавалась «Марсельеза».
— Они хотят заставить бельгийцев сбежать, — предположил Шарп, затем повернулся посмотреть на ближайший бельгийский полк и увидел страх на лицах юных солдат. Это была не их война. Они считали себя французами и хотели, чтобы Император снова стал их правителем, но судьба привела их сюда и поставила противостоять ему.
От одного холма до другого, на всех двух милях долины выстроилась французская армия. Французские пушки стояли колесо к колесу; Шарп попробовал подсчитать количество вражеской артиллерии, но сбился на третьей сотне стволов. И он даже не мог предположить, сколько там человек. Вся мощь Франции вышла в долину, чтобы сокрушить своего старого врага.
Звук вражеских барабанов заглушил громкий клич. Появился маленький человек на серой лошади. Он был одет в мундир полковника Императорской Гвардии: зеленый китель, красный с белым жилет и белые бриджи. Поверх всего был наброшен серый плащ. На шляпе с загнутыми кверху полями не было кокарды. Его Императорское Величество, Император Франции, поскакал вдоль своей армии и каждый приветствовал его радостным воплем.
Герцог Веллингтон пренебрежительно отвернулся от этого зрелища и сказал:
— Прикажите людям лечь.
Британцы и голландцы подчинились. Люди легли в траву на холме, они не видели врага и их не могли видеть вражеские артиллеристы.
Герцог поскакал по правому флангу своих войск. Не галопом, как его визави, а медленной рысью. Никто его криками не приветствовал. Его артиллеристы, размещенные на гребне холма, смотрели на Императора. Один лишь капитан-артиллерист, его орудие было заряжено, прищурился, затем обратился к герцогу, когда Император скакал прямо напротив его орудия.
— Разрешите открыть огонь, Ваша Светлость?
— Не дело командующим армиями стрелять друг в друга. Сохраните заряд для солдат, — и герцог поскакал дальше, даже не взглянув на Наполеона.
Герцог и его окружение миновали Шарпа и повернули к войскам, охранявшим открытый фланг позади Угумона. Ближайшими войсками оказался голландско-бельгийский батальон и они, увидев спускающихся со склона всадников, открыли огонь. Пули свистели вокруг герцога, но ни одна ни в кого не попала. Герцог повернул лошадь, а голландские офицеры закричали приказ прекратить огонь. Герцог с хмурым видом повернул и поскакал обратно к вязу, который был его командным постом.
Когда французы перестроились в боевые порядки, на долину хлынул короткий дождь. Французские пушкари заряжали пушки.
— Сколько времени? — спросил Шарп находящегося рядом офицера, командира батарееи гаубиц.
— Половина двенадцатого.
А если пруссаки не подойдут до часу? Шарп прикинул, как долго сможет британская армия противостоять такому войску, которое они только что видели. Полтора часа? Маловероятно.
Французы, видимо уверенные в том, что у них достаточно времени, не торопились начинать. Пушки, выстроенные в линию, огонь не открывали. Шарп вглядывался на восток, высматривая конных разведчиков прусской армии, но ничего не было видно. Он хотел бы иметь часы, чтобы следить за ходом времени.
— Сколько времени? — снова спросил он офицера.
Артиллерист невозмутимо откинул крышку часов.
— Без пятнадцати двенадцать.
Позади гаубиц сидели или лежали на мокром грунте британские солдаты. Некоторые курили трубки. Их фляги были наполнены ромом и джином, а в патронных сумках лежали сухие заряды. Ветер прекращался. Небо все еще было затянуто облаками, но они становились все менее плотными, и Шарп уже мог разглядеть проблески света. День был теплый, хотя одежда Шарпа была все еще влажноватая. Минуты текли медленно. Артиллерист щелкал крышкой от часов. Все молчали. Как будто вся армия затаила дыхание. Патрик Харпер наблюдал за парой жаворонков, летающих под облаками.
Вдруг выпалила французская пушка.
Ствол у пушки был еще холодный, поэтому ядро не долетело до британского холма. Ядро ударилось в долину, отскочило со всплеском грязи и уткнулось в землю неподалеку от вяза. Дым из пушки поплыл вдоль гребня французского холма.
Выстрелила вторая пушка. Это ядро также не долетело и плюхнулось в грязь, не причинив вреда. Герцог открыл часы и отметил время.
Через какое-то время выстрелила третья пушка. Ядро просвистело в сторону голландско-бельгийского батальона и упало, пропахав длинную борозду.
Три выстрела были сигналом Императора.
Двери в преисподнюю приоткрылись.

Глава 14

Граф Акбриджский, изготовившись к битве, поручил слуге принести поднос с серебряными стопками шерри. Когда выпалила первая пушка, граф махнул слуге рукой и смотрел, как тот разносит офицерам его штаба рюмки.
Граф дождался выстрела второй пушки, и, будто им предстояла охота на лис, поднял рюмку.
— Поохотимся на лиса.
Всадники выпили. Лорд Джон Розендейл с трудом подавил желание залпом проглотить спиртное.
Выпалила третья пушка. Лиса выбежала из норы, помчалась прочь и охота началась.
Все пушки на французском гребне открыли огонь.
Залп выглядел просто как извержение вулкана. Огромные клубы серо-желтого дыма заволокли гребень холма, и сквозь дым пробивались огненные молнии.
Через два удара сердца звук выстрелов пересек долину. Громоподобные раскаты объявили на всю Европу, что Император ведет войну.
Большинство пушек были заряжены гранатами. Холодные стволы не добили до позиций британцев и снаряды либо не взорвались, ибо грязь потушила запалы, либо взорвались в самой грязи, не причинив вреда. Только несколько снарядов срикошетило от склона, перелетело через гребень холма и упало среди батальонов, укрытых за гребнем.
Появились первые жертвы, немногочисленные, ибо чтобы убить многих, снаряду надо было взорваться в самом скоплении людей. Несколько снарядов были обезврежены шустрыми солдатами, догадавшимися и осмелившимися затушить запалы или выдернуть их из снаряда. Дым от первого залпа французских пушек откатился в долину, но после второго залпа вновь затянул весь склон. Выстрелы стали неравномерными, но постоянными. Стволы пушек нагревались, и снаряды летели все выше и выше. Некоторые перелетали через гребень холма и взрывались где-то в лесу, но изредка снаряд падал среди скрывающихся за гребнем людей. Разрывы звучали по-разному, это зависело от расстояния от снаряда до уха. Некоторые свистели звонко, как детский голосок, а некоторые — басом. Уже даже звуки заставили бельгийские части потихоньку начать отступать к лесу; к каждому раненому сразу подбегал десяток других, чтобы якобы отнести его в безопасное место.
Один снаряд разорвался поблизости от штаба графа Аксбриджа и офицеры, все еще произносящие тосты за лисицу, метнулись врассыпную, как овцы от волка. Маленькая серебряная рюмка упала в грязь, но никакого урона не было нанесено, кроме урона достоинству молодых людей. Они обуздали своих лошадей и теперь наблюдали за каждым выстрелом.
На правом фланге британцев, там, где французские пушки были ближе всего к Угумону, французы стреляли картечью, чтобы прогнать британских стрелков из леса к югу от фермы.
В ответ выстрелили британские девятифунтовки и нарвались на выговор штабных.
— Прекратить огонь, черт вас раздери! Не стрелять! — герцог хотел сохранить пушки от изнашивания, ведь частая стрельба расширяла запальные отверстия и могла даже разорвать ствол. Ему нужны были пушки для наступающей пехоты и кавалерии.
Снаряд ударился в колесо гаубицы, подскочил и взорвался где-то позади гребня холма. Пушкари быстро принесли запасное колесо и отремонтировали орудие. Французы начали стрелять ядрами, и один из железных шаров оторвал голову офицеру штаба, его тело мгновение еще держалось в седле, затем лошадь в испуге дернулась вперед и обезглавленное тело сползло вниз; нога застряла в стремени и тело потащилось за лошадью. Затем нога вывернулась, тело остановилось. К нему сразу метнулись пехотинцы и начали обыскивать карманы.
В вершину холма ударился снаряд, подскочил, и взорвался в двадцати ярдах слева от Шарпа. Раскаленный докрасна кусок железа упал неподалеку от него.
— Отойди назад, — сказал Шарп Харперу.
— Я останусь тут.
— Ты же обещал жене! Вали отсюда!
— Не напрягайся! — Харпер остался стоять, где стоял. Канонада была сильной, но не очень опасной. Французским пушкарям все время что-то мешало; сначала стволы были холодные, затем точный прицел затруднял дым от собственных же выстрелов, потом британцы присели за гребнем холма, так что снаряды, в основном, взрывались, не причиняя вреда, если вообще взрывались. Много запалов потухали в сырой грязи, хотя артиллерия и производила невероятный шум, устрашая бельгийские войска, которые пригибались от звуков каждого залпа, свиста снарядов или взрывов.
Шарп сдвинулся вправо, подыскиваю позицию, с которой было лучше всего видно местность поблизости от британского правого фланга. Собственно, этим же занимались и остальные офицеры британских штабов: наблюдали за возможным обходным маневром французов. Мужчина в голубом мундире и меховой гусарской шапке кивнул Шарпу и достал записную книжку.
— Я отметил десять часов, а у вас что?
— Десять часов? — не понял Шарп.
— Время, когда Бонапарт открыл огонь. Следует аккуратно фиксировать такие вещи.
— Зачем это?
— Пэр любит пунктуальность. Я ведь из его семьи, — молодой человек с крестьянским лицом имел ввиду, что он один из помощников герцога. — Меня зовут Витерспун.
— Шарп. А это мой друг Харпер из Ирландии.
Капитан Витерспун вежливо кивнут Харперу, затем посмотрел на небо.
— Полагаю, небо скоро прояснится. Барометр сегодня явно вырос. Для меня честь познакомиться с вами, Шарп! Вы ведь в штабе Юного Лягушонка, верно?
— Да.
— Ну и как, годен он на что-нибудь?
Шарп улыбнулся в ответ на хитрый тон капитана.
— Годен, только не знаю, на что.
Кавалерист рассмеялся.
— Я учился вместе с ним в Итоне. У него толком ничего не получалось, хотя о себе он был чрезвычайно высокого мнения. Я помню, что он всегда был так вульгарен! Ему нравились девушки, и к вину он испытывал не меньшую любовь.
— Сколько сейчас времени? — спросил Шарп, специально проигнорировав слова Витерспуна.
Витерспун достал из кармашка часы и откинул крышку.
— Четыре минуты первого, без нескольких секунд.
— Напишите тогда, что французы начали наступление.
— Что? Где? О, боже! Вот они! Спасибо, приятель! Боже мой, они наступают, совершенно точно наступают! — и он начал стремительно что-то писать в записной книжечке.
К Угумону бежала туча французских стрелков. Они бежали, останавливались, стреляли, и бежали снова. Большинство двигалось среди деревьев, растущих от подножия их холма почти до стен фермы, но некоторые обошли открытый фланг. Британские стрелки из Колдстримской стражи откатились назад, явно имея приказ не вступать в драку среди деревьев. С британскими войсками были и голландские, и немецкие, немецкие солдаты были вооружены длинноствольными охотничьими ружьями. Шарп увидел как минимум двоих солдат голландско-бельгийского полка, бежавших навстречу французам, явно желая дезертировать.
Гвардейцы спрятались в фермерских постройках или за стены в саду неподалеку от фермы. Французы дошли до самой опушки, и из-а зданий фермы Шарп перестал их видеть.
— Я иду туда, — сказал он Харперу, показывая пальцем на поле, где французские стрелки прятались среди снопов сена.
— Я иду с тобой, — настойчиво сказал Харпер.
— Осторожнее там, — крикнул капитан Витерспун двум стрелкам.
Шарп поскакал вниз по тропе, миновал стог сена у задних ворот фермы, затем направился в поле, лежащее к западу. Несколько французов, прятавшихся в стогах сена, отошли обратно к лесу, не выдержав мушкетного огня из бойниц, пробитых в стенах фермы. Шарп находился лишь в ста ярдах от места сражения, но был в такой же безопасности, как если бы был на луне. Для французов существовал только один объект для атаки — ферма. Захватив ее, они смогут стрелять по гребню британского холма из пушек практически в упор. Французы заняли рощу и сейчас готовились к штурму фермы. У некоторых французов были топоры, которыми они пробили бреши в примыкающей к лесу ограде. К лесу стекались все новые и новые батальоны, и они ждали лишь звука трубы, который бросит их вперед.
И вот труба прозвучала; французы издали боевой клич и ринулись в пробитые бреши.
Защитники фермы открыли огонь.
Обороняющиеся находились позади канав и оград, в безопасности за каменными стенами; они вели огонь из бойниц и окон на верхних этажах. Море огня обрушилось на французов, и каждый выстреливший мушкет сразу заменялся другим, заряженным. Треск мушкетных залпов был непрерывным и даже заглушил пушечный грохот позади гребня холма. Дым заполнил всю южную часть фермы, и сквозь пелену дыма пробивалось пламя очередного выстрела. Несколько французов выжило в этом потоке огня, они добрались до стен и начали выдергивать мушкеты из бойниц, хватаясь за дула, однако и они были убиты или отброшены назад.
Легче всего было преодолеть стену огорода, там она была чуть выше человеческого роста. Некоторые французы просто поднимали мушкеты и вслепую стреляли через стену. Другие стреляли прямо через бойницы, а самые смелые взбирались на стену и кололи защитников длинными байонетами.
Но гвардейцы знали, как защищаться. На каждый французский выстрел в бойницу отвечала дюжина британских, а те французы, что взобрались на стену были застрелены или стянуты вниз и заколоты байонетами среди примятых кустов гороха. У подножия стены уже скопилась груда мертвых и умирающих французов. Внутри огорода британцы выстраивались в очередь перед бойницами, чтобы выстрелить, так что мушкетный огонь не затихал ни на секунду и тяжелые свинцовые шарики врезались в массу французов, бегущих от леса к стенам. Звук горна гнал их вперед.
Сад фермы не был огражден стенами, лишь живой изгородью. Защитники фермы стреляли сквозь нее и поверху, но французы принесли топоры и защищали каждого «лесоруба» и казалось, что здесь они добьются успеха за счет количества. Топоры рассекали ветви и корни, прорубая изгородь насквозь. Красномундирник воткнул байонет во француза, рубящего изгородь, но воткнул слишком сильно и его самого пронзила дюжина штыков.
И вдруг над французами взорвался снаряд.
Шарп взглянул вверх. В небе виднелся дымный след, ведущий от британского холма: это вступило в действие спрятанное секретное оружие: круглые полые емкости, изобретенные генерал-майором Шрапнелем. Это были снаряды диаметром в пять с половиной дюймов, заполненные мушкетными пулями и порохом так, что если отмерить запал определенной длины, то снаряд взорвется в воздухе прямо над головами. Трудность состояла в том, чтобы отмерить точно длину запала, ведь на горение влияла и влажность воздуха и расстояние стрельбы, но если угадать с запалом, эти снаряды становились чрезвычайно смертоносным оружием. Обычные гранаты разрывались на несколько крупных кусков, а снаряды Шрапнеля буквально засыпали врага дождем из мушкетных пуль, и вот сейчас снаряд за снарядом разрывался над головами французов, выкашивая их ряды градом пуль.
— Отлично! Черт меня раздери, вот это великолепно! — восторгался капитан Витерспун, последовавший за Шарпом и Харпером, аплодируя мастерству пушкарей, укладывающих снаряд за снарядом точно на позиции французов; ни один снаряд не задел британцев.
Со стен фермы продолжался мушкетный огонь. Французы теперь подвергались атаке и по фронту и сверху. Некоторые уже начали отступать, прячась среди деревьев, однако и гаубицы тоже перенесли прицел и теперь снаряды разрывались в ветвях. Еще в Испании Шарп заметил, что круглый полый снаряд больше ранит, чем убивает, но вид раненых и вопящих от боли людей, отступивших в лес, поколебал уверенность французов, спешащих на помощь первой волне атакующих.
С северной стороны фермы на поле, где стояли Шарп с Харпером, выбежали британские стрелки. Они перебежали на южную сторону и добавили огня. Французы уже стремительно отступали, спасаясь от шрапнели и мушкетного огня.
— Ну что ж, герцог повел в счете, — Витерспун записывал свои комментарии в записную книжку.
— Еще не вечер, — предостерег его Шарп.
— Пустяки. Я уверен. Блюхер идет к нам. Скоро уже прибудет. А вы слышали, в какую переделку попал старина Блюхер?
— Нет. — Шарпа это не особо интересовало, но Витерспун был дружелюбным малым и было бы невежливо не выслушать его.
— Он, кажется, лишился лошади и едва убежал, попав под атаку французской кавалерии у Линьи. Ему повезло, что он вообще остался в живых, ведь парню уже лет семьдесят. Но теперь он намазался мазью из чеснока и ревеня и спешит сюда. Дай бог нам поскорее услышать его зловоние!
— Аминь, — сказал Шарп.
Гаубицы прекратили стрельбу, последний снаряд упал куда-то в лес и взорвался. Французская атака сорвалась, между лесом и фермой всё было усеяно телами в голубых мундирах. Кто-то кричал, взывая о помощи. Сильно пахло протухшими яйцами, обычным запахом сгоревшего пороха, а также кровью и свежескошенной травой.
Британские стрелки снова двинулись к лесу, готовясь к новой атаке. Позади фермы, в долине, которая сейчас была скрыта от Шарпа, продолжала раздаваться французская канонада. Но и не видя поля боя Шарп мог бы сказать, что там ничего не изменилось. В бою зачастую приходится полагаться на слух больше, чем на зрение, из-за того, что поле боя затягивает дымом.
— Мне кажется, — сказал Витерспун, — что нам пора убираться отсюда. — Он показал рукой направо, где французы тащили к полю батарею восьмифунтовых орудий. Французские стрелки выходили из леса на скошенное поле. Ясно, что этим войскам предстояло пойти в повторную атаку, и также ясно, что многим из них предстоит быть скошенными, как и эта трава.
Шарп, Харпер и Витерспун не стали терять время и поднялись на вершину холма по той же тропе, по которой и спустились. За гребнем стояла с задранными вверх почерневшими стволами британская гаубичная батарея, причинившая французам такой большой урон. Шарп поздравил командира батареи, им оказался тот самый офицер, который вместе с Шарпом следил за временем перед началом битвы. Несколько осколков от французских снарядов дымились в траве и нескольких пострадавших оттаскивали к хирургам, но никакой новой угрозы не было. Казалось, что Император затеял канонаду по позициям британцев лишь чтобы его войска заняли бастион Угумон.
Подкрепление из гвардейской бригады поставили на гребень холма позади фермы. Гвардейцы были частью из расформированного корпуса Принца Оранского, и он не смог отказать себе в том, чтобы посмотреть как батальоны поротно встают в колонны. Под огромными знаменами и под звук оркестра они выглядели довольно браво. Принц поприветствовал их и пожелал удачного дня. Юный Лягушонок был в хорошем настроении, возможно, от звуков труб и барабанов, перемежающихся звуками выстрелов французских пушек и взрывов снарядов. Мрачное настроение, в котором он пребывал ночью, рассеялось с началом битвы. Он оживленно беседовал с командиром гвардейцев, затем увидел Шарпа, стоящего на гребне холма.
— Что вы здесь делаете? — прокричал ему Принц.
— Выполняю ваш приказ, сэр. Наблюдаю за правым флангом.
— Полагаю, вы можете бросить эту идею, Шарп! — Принц произнес это таким тоном, что становилось понятно — любой, кто считает, что французы могут обойти правый фланг британцев — идиот. — Они пойдут прямо вперед. Это можно понять по расположению их орудий. Теперь тут начнется настоящая потасовка. — Принц изобразил пару боксерских ударов, иллюстрируя свои слова, затем указал рукой на ферму. — Я хочу, чтобы вы были в Угумоне.
— Для чего, сэр? — Шарп подъехал поближе к Принцу, лошадь которого от разрыва снаряда в испуге отскочила.
— Чтобы я был в курсе происходящего, разумеется. Мне надо знать, когда следует послать резерв.
Шарп считал, что защитники фермы вполне способны определить это самостоятельно, но вспомнил лекцию Ребека о дипломатии и лишь кивнул.
— Хорошо, сэр.
Принц вдруг взглянул мимо Шарпа.
— Витерспун! Это ты? Дорогой Витерспун! Мы же не встречались с самого Итона! Я думал ты стал священником! Ну разве не великолепный день сегодня? Отличный день!
Шарп не стал ждать и направился к ферме. Харпер, несмотря на свои обещания жене не подвергать свою жизнь опасности, последовал за ним. Они слышали выстрелы мушкетов в лесу позади фермы, это свидетельствовало, что французы собираются в повторную атаку. Шарп с Харпером быстро проскакали мимо большого стога сена, сложенного возле северных ворот и Шарп прокричал защитникам фермы, чтобы те открывали ворота. Какой-то сержант осторожно поднял голову над стеной, увидел двух скачущих всадников, и приказал открыть ворота. Оказавшись внутри, Шарп слез с седла и вынул из кобуры винтовку. Харпер взял поводья и привязал обеих лошадей к железному кольцу, вделанному в стену.
Капитан, встревоженный внезапным появлением стрелка, выбежал из дома поприветствовать Шарпа.
— Вы доставили приказы?
— Не обращайте на нас внимания.
— Охотно! — капитан вернулся в дом, стоящий фасадом к лесу, где собиралась французская пехота.
В крышу фермы ударился французский снаряд, обрушив на внутренний двор дождь черепицы. Шарп посмотрел на это и иронично сказал:
— Один Бог ведает, что мы здесь делаем.
— Вы делаете малютку счастливым, сэр. — Харпер оглянулся на ближайших солдат. — Боже, мы тут попали в неплохую компанию, скажу я вам. Никогда раньше не дрался рядом с колдстримской гвардией. Надо бы пойти начистить сапоги.
— Ты бы лучше ушел подальше отсюда, — Шарп затолкал заряд в ствол винтовки и положил шомпол на место. Узкая и длинная мостовая пролегала между строениями фермы. Также тут была и небольшая часовня, в которой разместили раненых во время первого штурма. Возле часовни возвышалась огромная куча навоза, рядом со свинарником стояли бочки с незрелыми яблоками, а сами обитатели свинарника куда-то исчезли, по всей вероятности найдя приют в котлах колдстримской гвардии. Кошка, явно чувствовавшая, что тяжелые времена могут стать еще тяжелее, унесла своих котят из амбара в дом. На крыльце часовни сидели трое обмотанных бинтами гвардейцев. На виду были только гвардейский лейтенант с группой солдат, которые, очевидно, были в резерве, готовые прийти на тот участок, который находился в наиболее угрожающем положении.
— Неплохое местечко, — Харпер одобрительно оглядел фермерские здания. С верхних этажей фермы начали стрелять, и звук мушкетных залпов эхом отражался от каменных стен. Шум пальбы вынудил Харпера говорить громче. — Им надо немало земли, чтобы заполнить все эти амбары!
— Ну, здесь земля плодородная, — кивнул Шарп.
Выстрелы раздавались совсем близко с ними, из конюшни на западной стороне фермы. Шарп вбежал в конюшню и увидел, что гвардейцы встают в очередь у бойниц. Другие неуклюже примостились на балках под крышей, и стреляли сквозь дыры в кровле.
Шарп забрался на ясли, затем вскарабкался на пустую балку и пробил прикладом винтовки бойницу в крыше. Французские стрелки подбегали к конюшне через поле, с которого Шарп и Харпер наблюдали за первой атакой. Он просунул винтовку в проделанную бойницу, прицелился в человека, судя по сабле, офицера, и выстрелил.
Из-за дыма винтовки он не увидел результатов своего выстрела. Раздался громкий пушечный залп, Шарп пригнулся, а восьмифунтовое ядро пробило крышу и убило двух гвардейцев. Другое ядро с громким звоном ударилось в противоположную стену, но не причинило никакого вреда. Шарп, скрючившийся под крышей, не мог перезарядить винтовку и крикнул Харперу, чтобы тот кинул свою.
Ответа не было.
Шарп повернулся. Харпер стоял возле ворот конюшни и смотрел в направлении ворот, через которые они с Шарпом въехали в ферму.
— Патрик! Дай мне свою винтовку!
Харпер и сейчас не ответил. Не сводя глаз с ворот, он снимал с плеча семиствольное ружье.
Шарп спрыгнул с балки и подбежал к входу в конюшню.
Ворота фермы дрожали от ударов. Французы каким-то образом добрались до фермы с тыла и теперь пытались выбить или сломать ворота, которые удерживались двумя массивными деревянными засовами и железными петлями. Ворота были старые, и каждый удар все сильнее и сильнее расшатывал их. Сквозь брешь между створками ворот раздался мушкетный выстрел, затем в бреши появилось лезвие топора. Топор с силой опустился на деревянный засов. Лейтенант повел резерв к воротам, но прежде чем они добрались до них, топор перерубил засов, ворота распахнулись, и масса вопящих людей ворвалась во внутренний двор. Атаку возглавлял лейтенант огромного роста, который был даже выше Харпера. Это именно он перерубил засов огромным, под стать своему росту, топором.
— Огонь! — закричал колдстримский лейтенант, но французы уже поглотили его. Замелькали байонеты. Топор сокрушил ребра гвардейца.
Харпер поднял свое ружье и выпалил в массу людей. Шарп бросил пустую винтовку и вынул свой палаш. Из дома, амбара и конюшни бежали на помощь гвардейцы. Трещали мушкеты. От удара саблей упал француз, затем офицера закололи сразу двое французов. Сквозь открытые ворота вбегали все больше французов.
Шарп не видел, как можно привести к порядку такой хаос. Надо было просто драться. Французы, наполовину сбитые с толку незнакомым окружением и отсутствием организованной обороны, искали проходы в фермерские строения. Двое забежали в часовню, где раненые попытались поймать их. Французы уже занесли над ними байонеты, как вдруг услышали позади себя боевой клич. Шарп набросился на них, дико размахивая палашом. Высокий французский сержант отступил на шаг и затем с силой ткнул в Шарпа байонетом. Шарп уклонился от штыка, чуть не споткнувшись о сломанную ногу гвардейца, вскрикнувшего от боли, и воткнул палаш в живот сержанта. Второй француз поспешил на помощь сержанту, но его отбросила назад пуля, попавшая в горло. Это был Харпер, который, бросив разряженное семиствольное ружье, снял с плеча винтовку, выстрелил во француза, затем повернул ее и впечатал обитый медью приклад в лицо француза. Огромный офицер-француз с топором стоял возле стены конюшни, рубя и кромсая красномундирников страшным оружием. Кто-то уже опрокинул бочку с яблоками, они рассыпались и хрустели под ногами сражающихся. Группа французов побежал к дому, но мушкетный залп из окон повалил их на землю. Кобыла Шарпа, напуганная выстрелами, пятилась назад и дико била копытами.
— А, чтоб тебя! — Харпер поднял французский мушкет и воткнул байонет в сержанта. Двор был полон орущими людьми, но позади французов Шарп увидел организованную группу гвардейцев, закрывающих ворота. Бог знает, как небольшому отряду гвардейцев удалось пробраться к воротам, но они это сделали и, несмотря на напор французской пехоты, ворота все же закрывались. Чудом никто из уже ворвавшихся во двор французов не заметил, что происходит у них за спинами. Гвардейский сержант поднял перерубленный засов и вложил его в петли. Большинство из них были офицерами, которые теперь повернулись, обнажили сабли и ринулись на французов.
— Убить всех!!! — прокричал команду голос с шотландским акцентом. — Убить ублюдков!
Мимо Шарпа с криком пробежал французский мальчик-барабанщик. За ним последовал капрал, увидел стрелка и повернулся, чтобы выстрелить из мушкета. Кремень ударил по пустой полке. Глаза капрала расширились от страха, но Шарп уже сделал выпад. Француз схватился за палаш, пытаясь вынуть его из своих ребер, но Шарп протолкнул палаш дальше, провернул его в теле, а когда француз рухнул на мостовую, вытащил клинок и полоснул по горлу. Оружейник, точивший палаш Шарпа, хорошо поработал, лезвие было чрезвычайно острым, а сейчас, когда у людей не было времени перезаряжать мушкеты, исход драки должна решить сталь. Все осознавали важность этой фермы, и из-за этого драка была такой жестокой. Пока британцы удерживают ферму, они удерживают и весь западный фланг британской обороны. Британцы сражались ради исхода сражения, а французы — ради славы.
Но их надежды угасали. Закрытые ворота лишали их помощи и теперь, оказавшись в ловушке во внутреннем дворе, они отступали, сформировавшись в мини-каре под командованием великана-лейтенанта, стоящего с огромным топором над телами четырех гвардейцев. И с ними надо было побыстрее заканчивать, ибо за пределами фермы раздавались залпы мушкетов как доказательство того, что ферма снова осаждается французами.
— Заканчиваем с ними! — отдал приказ британский офицер. Гвардейцам надо было защищать стены от нападавших, поэтому не было времени для церемоний и призывов французов сдаваться.
Гвардейцы ринулись на французов. Один красномундирник упал от удара байонета, но затем французы скрылись под массой гвардейцев. Британский офицер воткнул саблю во француза, пнул его по ноге и снова ударил саблей. Двор наполнился лязгом стали, стуком сапог по булыжнику мостовой и воплями людей. Патрик Харпер, забыв о данном жене обещании, крича боевые гэльские кличи, орудовал трофейным байонетом с профессионализмом старого солдата, нанося короткие точные уколы. Один из гвардейских офицеров в гуще сражения оказался полковником: дорогие золотые галуны на его мундире были покрыты кровью, он с хирургической точностью наносил уколы и удары своей саблей.
Гигант-лейтенант с топором заметил полковника и закричал своим людям, чтобы они пропустили его. Он пробился сквозь своих солдат, подняв сверкающий топор над головой, и Шарп увидел, как огромное лезвие опустилось. Полковник отступил назад, уклоняясь от удара, и сделал выпад саблей. Лейтенант отбил лезвие рукой, как будто это была соломинка. Затем он взревел и обратным движением топора снизу вверх хотел разрубить полковника от паха до груди, но сам упал на колено от внезапной боли в ноге. Это Шарп рубанул его по ноге, затем пнул по ране и лейтенант завалился набок. Лейтенант ощерился и махнул топором в сторону своего нового противника, но Шарп снова ткнул палашом вперед и превратил оскал француза в кровавую маску. Полковник тоже не медлил, а воткнул саблю в ребра лейтенанту. Но француз все еще пытался сражаться. Он нащупал топор и потащил его к себе, но два гвардейца с силой опустили свои байонеты и он затих, подергавшись еще пару секунд.
Загнали и добили последних французов. Сержанта закололи в навозной куче, а капрал, отступив к стене, запросил пощады, но получил в живот два байонета.
Внутренний двор был заполнен кровью, растоптанными яблоками и трупами. Избежал резни лишь французский барабанщик, совсем еще маленький мальчик. Возле него стоял огромный гвардеец и защищал его.
— Не знаю кто вы, но спасибо вам.
Шарп повернулся и увидел того самого полковника.
— Шарп, — представился он. — Из штаба Юного Лягушонка.
— Макдоннел, — полковник вытер платком свою весьма недешевую саблю. — Простите, но я должен идти, — он побежал обратно в дом, мушкетная стрельба становилась все громче.
Шарп тоже вытер свой палаш и увидел Харпера с лицом, запачканным кровью.
— Что-то ты не очень свое обещание выполняешь.
— Я забыл, — ухмыльнулся Харпер, бросил французский мушкет и отыскал свое оружие. — Я вам одно скажу. Когда надо, гвардейцы драться умеют.
— Как и французы.
— Да уж, это точно. — Харпер с облегчением вздохнул. — Как, черт возьми, гвардейцам удалось захлопнуть ворота?
— Бог знает.
— Да, Бог, видимо, сегодня на нашей стороне, — перекрестился Харпер.
Второй штурм французов, чуть не закончившийся успехом, откатился в сад. С гребня холма вновь открыли огонь гаубицы, но в этот раз атака французов шла широким фронтом, они проломились сквозь живую изгородь и отогнали защитников за стены сада. Несколько гвардейцев, не успевших перелезть через стены, закололи байонетами, но затем мушкетный огонь из бойниц вновь заставил французов отойти.
С гребня холма наступали другие части колдстримских гвардейцев. Они атаковали в колонне с примкнутыми к мушкетам байонетами, прошли через северную изгородь сада и прогнали французов от стены огорода. Лес к югу от фермы все еще был полон французской пехоты, но гвардейцы уже построились в шеренги вдоль ограды и проделывали мушкетными залпами огромные бреши в шеренгах наступающих французов. Не было войск, стреляющих быстрее, чем британские, и французам впервые в этот день пришлось испытать на себе их убийственные повзводные залпы. Гвардейцы работали шомполами с огромной скоростью, выпуская во врага залп за залпом. Каждый взвод стрелял через секунду после предыдущего.
Французы сломались. Все больше и больше их бежало от беспощадного огня.
— Прекратить огонь! — прокричал гвардейский офицер. Пространство перед лесом было заполнено убитыми и ранеными, однако гвардейцы видели, что в лесу французы готовятся к новой атаке.
Единственный гражданский человек на ферме чуть не плакал. Это был садовник, он бегал от огорода к огороду, пытаясь спасти насаждения от вытаптывания. Это у него плохо получалось. Саженцы груши, растущие возле стены, были вырваны, а розовые кусты безжалостно вытоптали. Садовник вздрагивал как от боли, когда смотрел, как трупы французов тащат прямо через кусты спаржи.
Вторая французская атака провалилась. Полковник Макдоннел с покрытым кровью лицом, отыскал Шарпа когда затихли мушкетные выстрелы.
— Вы могли бы мне пригодиться, — робко сказал он, не желая командовать офицером из другого подразделения.
— Сделаю, что смогу.
— Нужны боеприпасы. Вы бы могли отыскать телегу с боеприпасами и привести ее сюда?
— С удовольствием.
Макдоннел оглядел внутренний двор.
— Думаю, мы можем удерживать здесь оборону до тех пор, пока не кончится порох. О, отлично! Она выжила! — сказал он, увидев кошку, несущую последнего котенка через внутренний двор. Заплаканный французский барабанщик, приложив ладошки к лицу, с ужасом в глазах смотрел, как гвардейцы в поисках добычи обыскивают тела его соотечественников. Раздавленный барабан валялся возле двери в часовню, а за пояс все еще были заткнуты барабанные палочки.
— Веселее, парень! — сказал Макдоннел по-французски, — мы больше не едим маленьких французов.
Мальчик снова разревелся. Колдстримский сержант с уэльским акцентом прикрикнул на своих людей, чтобы те убрали тела подальше.
— Сложите сволочей у той стены! Живее!
Шарп с Харпером вывели лошадей, непонятно как выживших в этой бойне, во внутренний двор. Ворота распахнулись, и стрелки поехали искать боеприпасы, без которых ферму удержать было невозможно.

* * *

А на дальнем гребне Император отвел взгляд от фермы Угумон. Он посмотрел на левый фланг британцев, на заманчивый пустой склон к востоку от главной дороги. Он считал, что Веллингтон уже послал все свои резервы на помощь осажденному гарнизону Угумона, и теперь можно нанести удар по незащищенному левому флангу британцев. Теперь корпус Маршала д`Эрлона, еще не участвовавший в этой кампании, должен ее выиграть. И когда корпус прорвет британскую оборону, Император пустит кавалерию, свежую и жаждущую побед, которая покончит с бегущим врагом.
Было уже пол-второго пополудни. День становился жарким и толстые шерстяные мундиры, наконец, высохли. Облака уже почти рассеялись, и лучи солнца пробивались сквозь дым от французских пушек, но на востоке, откуда должны прийти пруссаки, просвета не было. Гнейзенау отлично поработал, и британцы остались одни.

Глава 15

Французская канонада внезапно прекратилась. Густой дым из горячих стволов медленно плыл над полем. В Угумоне все еще раздавались мушкетные выстрелы, а гаубичные снаряды перелетали через ферму и взрывались где-то в лесу, однако без залпов французских пушек на поле боя возникла тишина, которая, казалось, была предвестником чего-то.
Затем легкий ветерок разогнал дым с французского гребня холма, и показались люди в голубых мундирах с ярко блестевшими белыми ремнями. На британские позиции надвигалась первая французская атака. Они шли четырьмя большими колоннами в сопровождении восьмифунтовых пушек, которые тащили лошади.
Каждая колонна была шириной примерно в двести человек; четыре огромные фаланги бесстрастно спускались по склону, притаптывая рожь и пшеницу. Перед каждой колонной бежала группа стрелков. Тысячи сапог отбивали шаг в такт барабанам, спрятанным где-то внутри каждой колонны; барабанщики отбивали pas de charge , ритм французской Империи, под который императорская пехота прошла от Вислы до Мадрида. От барабанной дроби, казалось, дрожит вся долина. Ветераны на британском холме слышали его и раньше, но для большинства солдат в армии Веллингтона это был незнакомый, страшный звук.
Четыре колонны перешли через восточную половину долины. Колонна, шедшая по центру долины дошла до главной дороги и могла окружить ферму Ла-э-Сент. На байонетах передней шеренги блестел слабый солнечный свет. Британские стрелки напротив фермы подстрелили первых французских вольтижеров, рассредоточившихся по ржаному полю. Позади стрелков французские барабанщики сделали паузу, затем вся колонна закричала Vive I’Empereur! 
На холме над фермой британский офицер покрутил подъемный винт пушки. Пушечный снаряд придавил мешок с порохом в стволе пушки. Из запального отверстия торчал фитиль. Фитиль, заполненный измельченным порохом, был забит в мешок с порохом, так что огонь вспыхнет в самой середине заряда. Орудие было наведено на подножие холма, и чтобы снаряд не выкатился из ствола, его плотно обернули веревкой по окружности. После выстрела веревка испарится при взрыве заряда. Офицер, удовлетворенный тем, что скоро смертоносный заряд врубится в наступающих французов, отступил назад. Один человек с горящим запалом стоял возле правого колеса пушки, а остальные шестеро из расчета были наготове, чтобы перезарядить орудие.
Британские стрелки в зеленых куртках и красных мундирах перебежали через гребень холма и спустились по склону, рассыпавшись цепью. Стрелки присели на колено и взвели курки своих винтовок. Их задачей было защитить пушкарей от огня французских вольтижеров. Зазвучали свистки командиров легких рот, расставляющих своих людей. Вольтижеры пробивались сквозь высокие колосья, будто переходили вброд реку.
Запел рожок и британские стрелки открыли огонь. Винтовка Бейкера, с длинным нарезным стволом била вдвое дальше и гораздо точнее, чем гладкоствольный мушкет. Император не стал вооружать своих вольтижеров винтовками, заявляя, что скорострельность компенсирует дальность выстрела и точность, и вот теперь его офицеры расплачивались за его решение: они все были целями для стрелков.
— Стреляйте в офицеров! — приказал сержант своим людям. — Не тратьте понапрасну порох! В первую очередь бейте по офицерам! — и первые французские офицеры рухнули под ударами вращающихся пуль.
— Вперед! Вперед! — кричали французские офицеры своим людям, но вольтижеры и сами стремились сократить расстояние и задавить стрелков.
Красномундирники открыли огонь. Мушкеты грянули намного громче, чем винтовки. Французы уже тоже стреляли; с обеих сторон стоял непрерывный треск выстрелов и звук был похож на то, будто по забору проводили палкой. Дым от выстрелов и французов и британцев сливался в одной большое облако, которое поплыло над склоном. Это была маленькая война легких пехотинцев; маленькая война между приближающимися французскими колоннами и британскими пушками.
Стрелок выстрелил, сразу отбежал за спину своему напарнику и начал перезаряжать винтовку, проталкивая пулю через нарезы ствола.
— Слева, Джимми! — прокричал сержант. — Вон тот скоморох, убей его!
Прежде чем он выстрелил в офицера, его люди ринулись вперед с примкнутыми к мушкетам байонетами.
— Назад, парни! Назад! — стрелки были уязвимы перед такими стремительными бросками, но они отошли назад, а изо ржи вдруг выросли фигуры красномундирников и дали залп из мушкетов, сваливший сразу полдюжины французов. Ответный залп зацепил бедро лейтенанта стрелков, он выругался и упал, глядя, как кровь заливает его белые бриджи. Двое солдат взяли его под руки и волоком потащили наверх к хирургам.
По всей долине шли перестрелки стрелков, но французские вольтижеры превосходили числом британских стрелков и медленно, но верно, заставляли тех отступать. Позади них на гребне холма ждала остальная британская пехота. Они лежали на земле, невидимые ни французским пушкарям, ни наступающим французским колоннам. Британские батальоны лежали в две шеренги; скоро они должны будут встать и принять на себя удар французских колонн.
А те уже переступали через тела мертвых вольтижеров. Барабанщики в центре колонн опускали палочки с невероятной силой, будто надеясь, что их юношеское рвение расчистит атаке дорогу до самого Брюсселя.
Это был испытанный способ ведения войны, способ Императора, атака в колоннах в надежде прорвать линию обороны противника. Но французы были не дураки, многие из них и раньше сражались против британцев и знали, что этот старый способ никогда не срабатывал против красномундирников. Британцы умели слишком быстро стрелять из пушек и мушкетов, к тому же только две передних шеренги в колоннах могли отвечать на выстрелы и каждый раз, когда на британцев шли такие колонны, британцы побеждали. Британская линия выглядела хрупкой и тонкой, но она охватывала колонны и по бокам и могла утопить их в огне. Против войск других государств колонны срабатывали великолепно, но британцы так быстро стреляли из мушкетов, что превращали такие колонны в мясорубку.
Так что в этот раз французам надо придумать что-то иное. Какой-нибудь сюрприз, который может противопоставить что-нибудь этому превосходящему мушкетному огню.
Но сюрприз может и подождать пока две стороны не подойдут настолько близко, что можно будет разглядеть выражение лица друг друга.
До столкновения оставалось всего несколько минут, а британцы все еще лежали, а французам надо было еще взойти на склон и предстать перед британскими пушками.
— Огонь! — скомандовал офицер-артиллерист.
К фитилям прикоснулись запалы, огонь побежал по фитилям к зарядам, пушки отскочили назад на несколько ярдов, взметнув в воздух комки земли и грязи.
Гребень холма заволокло дымом.
Девятифунтовые снаряды врезались в наступающие линии. Один снаряд убивал множество людей. Полетели ошметки плоти и крови.
— Сомкнуть строй! Сомкнуть строй! — кричали французские сержанты.
Шеренги переступали через убитых и становились плотнее друг к другу. Барабанщики выстукивали все быстрее и громче. Люди выкрикивали клич своего кумира:
— Vive I’Emperor! 
На гребне орудийные команды бегали как рабы под плетью надсмотрщика. Банники с губками из овечьей шерсти прочищали стволы. Стволы надо очистить от остатков пороха и тлеющей ткани, иначе они могут преждевременно воспламенить следующий заряд. При прочистке ствола сильный поток воздуха может воспламенить остатки пороха, налипшие на стенки ствола, поэтому другой пушкарь, одев кожаные перчатки, пальцем заткнул запальное отверстие, чтобы перекрыть доступ воздуха.
Банник вытащили, заряжающий просунул новый заряд в ствол и затолкал ядро, обернутое мокрой веревкой. Номер с банником перевернул другим концом, затолкал ядро и заряд вглубь ствола и крикнул, когда заряд и ядро дошли до конца. Крик дал знать второму заряжающему, что пушка заряжена. Второй заряжающий просунул в запальное отверстие протравник и проткнул мешочек с порохом, затем просунул в отверстие фитиль. Канонир уже промывал банник в ведре с водой, снова готовясь прочищать ствол, а два оставшихся пушкаря навалились на гандшпуги и подкатили отскочившую пушку на позицию выстрела.
— Готов! — крикнул капрал.
— Отойти назад! — приказал офицер и закрыл уши ладонями. — Огонь!
Пушка вновь отскочила назад. На этот раз дальше из-за колеи предыдущих выстрелов. Пули французов свистели совсем близко, но дым от пушечных выстрелов скрывал орудийные команды, мешая точно прицелиться.
— Двойной выстрел! Двойной выстрел! — позади батареи несся галопом офицер. — Двойной выстрел! — он видел сквозь дым, что ближайшая колонна уже слишком близко, так что пришло время поднять ставки.
На этот раз, поверх обычного ядра пушкари затолкали в ствол заряд шрапнели. Теперь каждый выстрел кроме самого ядра плюнет сотнями мушкетных пуль.
— Огонь!
Шрапнельный снаряд раскололся, подпираемый сзади ядром и в колонне французов образовалась гигантская кровавая брешь. Но французы, оставляя позади себя кровь и мертвые тела, продолжали идти вперед. С подножия холма выстрелили французские орудия, целясь в британские пушки. По флангам крайних колонн наступала французская кавалерия, защищая пехоту от кавалерии британской. Вот так и надо воевать; три рода войск, защищали друг друга вблизи от гребня холма который, казалось, все еще пуст. Они уже видели орудия и силуэты отступающих стрелков, и горстку конных офицеров позади гребня, но не видели вражеских шеренг, ибо эти шеренги лежали на земле. Некоторые французы, никогда ранее не сражавшиеся с Веллингтоном, считали, что гребень защищается лишь пушками, но ветераны испанской кампании знали, что это не так. Чертов герцог всегда прятал своих людей, если было где. Ветераны знали, что «черти» скоро покажут себя. Так французы называли британских солдат — «черти». У британцев для французов тоже было прозвище — «лягушатники».
Французские барабаны опять ненадолго смолкли.
— Vive I’Empereur! 
— Огонь! — очередной двойной выстрел врезался во французские колонны и теперь уже было слышно как шрапнель стукается во французские мушкеты. — Мы попадаем в них, ребята! — губка зашипела, соприкоснувшись с раскаленным стволом.
На гребне ждали британские пехотные офицеры. Барабанный бой звучал громко, а задние ряды во французских колоннах пели «Марсельезу». Британские оркестры тоже играли, и в этой какофонии музыки побеждали французы.
— Allons, enfants de la patrie, le jour de gloire est arrive !
Над марширующими французами блестели полированные золотые орлы. Когда сквозь шеренги проносилось ядро, то брешь сразу смыкалась. Французские офицеры с обнаженными саблями подгоняли своих людей. Нужно выстоять еще несколько секунд, несколько выстрелов из пушек и они занесут свои байонеты над пушкарями и отомстят.
Но сначала тот самый сюрприз шеренгам Веллингтона, всегда доселе побеждавшим французов.
— Развернуться! — прокричали команду французские офицеры. Колонны были уже менее чем в сотне шагов от гребня британского холма. Вольтижеры отошли назад и влились в шеренги колонн, британские стрелки сделали то же самое. Настало время битвы главных сил.
— Развернуться!
Задние шеренги колонн начали разбегаться стороны. Это и был сюрприз, колонны внезапно превратились в линии, но линии плотнее, чем британские. Теперь каждый французский мушкет мог стрелять, а не только первые две шеренги, и французских мушкетов было гораздо больше. Теперь линия обороны не охватывала колонну по флангам, а напротив, колонна, развернувшаяся в линию, охватывала линию обороны. Настал час победы и славы!
Дальняя восточная колонна дошла до фермы Папелотт, заставив людей Принца Веймарского отступить под защиту прочных зданий фермы. Западная колонна дошла до фермы Ла-э-Сант.
Стрелки Королевского Германского Легиона были в безопасности за толстыми каменными стенами, с хорошими бойницами, и колонны не имела намерения штурмовать такую крепость. Огонь винтовок из фермы обстреливал колонну с фланга. Французская колонна была уже неровной; с фланга ее проредил огонь с фермы, а с фронта — пушечные двойные заряды. И французы от отчаяния начали штурмовать ферму. Масса пехотинцев проломилась через живую изгородь сада, заставляя защитников отступить в сторону вяза на вершине холма. Но теперь большая часть немецкого гарнизона сидела за каменными стенами, продолжая изматывать уже остановившуюся атаку западной колонны.
«Волноломы» Веллингтона сработали. Две французские колонны остановились, вперед шли только центральные две. Герцог, понимая, что эти две колонны представляют опасность, поскакал туда, где они должны были нанести удар.

* * *

Принц Оранский занял место герцога возле вяза и в ужасе наблюдал за разворачивающимся хаосом возле Ла-э-Сант. Принц не видел, что защитники фермы эффективно сломали строй целой колонны французов, он видел лишь, что дома и стены окутаны дымом, а ферма окружена врагом. Что еще хуже, он видел группу стрелков Немецкого Королевского Легиона, бегущих в сторону от фермы. Веллингтона нигде не было видно, что означало, что Принцу самой судьбой назначено принять командование на себя. Пока он смотрел, то обгрыз себе все ногти на пальцах. Но он знал, что медлить нельзя! Ферма не должна пасть! А если уже пала, то ее надо срочно занять обратно! Он повернулся и посмотрел на Ганноверский батальон из своего корпуса, стоящий недалеко от гребня холма. Они были одеты, как и британцы, в красные мундиры и были известны всей армии под названием «Красные германцы».
— Прикажите красным германцам наступать! — сказал Принц Ребеку.
— Сэр? — Ребек вздрогнул от зрелища шрапнели, пронесшейся сквозь строй французов, он не понял, что Принц имеет ввиду.
— Красные германцы, Ребек! Прикажите им захватить ферму обратно! Пусть выстроятся в линию и наступают!
— Но, сэр, ферма ведь не была потеряна и…
— Сделайте это! Быстро! — Принц заорал на начальника своего штаба.
В полной тишине Ребек написал приказ, дал его Принцу на подпись, затем послал с помощником к «красным германцам». Ганноверцы развернулись в линию, затем, под бой барабанов пошли вперед с примкнутыми байонетами. Они перешли через гребень холма, подняли вверх знамена и направились к французам, все еще безрезультатно толпившимся возле стен Ла-э-Сант.
— Вот как надо! — радовался Принц. — Режьте их!
— Сэр, вы уверены, что французская кавалерия уже ушла? — очень тихо спросил Ребек.
— Надо быть смелее, Ребек! Смелость — это все! Отлично! — зааплодировал Принц, увидев как ганноверцы очистили огороды и теперь пробивались на восток от фермы. Они все еще были выстроены в линию и залпами из мушкетов заставили французов отступить.
Французская пехота ушла, зато появилась французская кавалерия. Кавалерия была сосредоточена далеко в долине, в безопасности от британских пушек, но теперь наблюдатель левого фланга заметил линию вражеской пехоты. Французы вынули из ножен сабли. Кажется, Бог сегодня благоволит кавалерии.
Зазвучали трубы.
Впереди скакали тяжелые кирасиры, а за ними драгуны с заплетенными косицами. Британские пушки были направлены на фланги колонны и, кроме того, из-за дыма они не видели наступающую кавалерию. Ганноверцы, стреляя из мушкетов, тоже не сразу заметили кавалерию, но затем солдаты с правого фланга услыхали топот копыт и в ужасе уставились на блеск кирас и поднятые сабли.
— Кавалерия!
— Встать в каре!
Слишком поздно. Тяжелые всадники обрушились на линию ганноверцев. Тяжелые палаши, сделанные из лучшей европейской стали, обрушивались вниз. Лица, обрамленные стальными шлемами были забрызганы кровью пехотинцев. «Красные германцы» в панике бежали прочь от смертоносной стали. Знаменосцы укрылись в фермерском саду, но остальные ганноверцы были убиты в открытом поле. Всадники скакали по полю, гоняясь за отдельными солдатами, и безжалостно рубили их.
Принц Оранский был в ужасе. Он видел всю эту резню.
— Остановите их, Ребек! — жалобно сказал он, — остановите их!
— Как, Ваше Высочество?
В конце концов, британские пушки остановили эту резню. Ядра и шрапнель заставили кавалерию покинуть поле, но «красным германцам» помочь это уже не могло. Они лежали мертвые и истекающие кровью по всему полю.

* * *

А тем временем на востоке, где склон не защищала никакая ферма, две французские колонны развернулись в линию, и пошли вперед, к победе.
Голландско-бельгийская пехота только взглянула на ближайшую колонну и бежала.
Британцы издевками сопровождали их бегство, но бельгийцы не обращали на них внимания. Их симпатии были на стороне Императора, так что они убежали в лес, где под защитой деревьев стали ждать победы французов и восхождения Императора на бельгийский трон.
Французы начали разворачиваться в линию, чтобы залить огнем гребень холма.
— Встать! — прозвучал приказ британцам.
По всей протяженности гребня встали полностью вооруженные красномундирники. Еще секунду назад гребень был пуст, и вот он уже ощетинился мушкетами.
— Готовсь!
Французы при появлении противника остановились, но их офицеры, видя насколько они превосходят британцев, приказали им продолжать наступление.
— Огонь!
Британцы дали первый залп вниз по склону. До французов было лишь шестьдесят шагов, и залп смял первые шеренги французской линии.
— Перезаряжай!
Люди скусили пули с верхушки заряда из вощеной бумаги, засыпали порох в стволы мушкетов, примяли его скомканной бумагой заряда, плюнули в ствол пулю и шомполами забили все это глубоко в ствол.
— Огонь повзводно! — приказал майор. — Гренадерская рота! Огонь!
По гребню холма пошла волна огня и дыма. Французы начали стрелять в ответ. Сэр Томас Пиктон прокричал приказ и погиб: пуля пробила ему голову. У англичан, шотландцев и ирландцев уже почернели губы от скусывания пуль, а во рту держался вкус пороха. Они стреляли, их щеки обжигали кусочки пороха, вылетающими из мушкетных замков.
— Сомкнуть ряды! — сержанты оттащили мертвых и раненых из шеренги, давая живым возможность встать на место выбитых французскими пулями солдат.
У красномундирников от взведения курков кровоточили ногти, а на плечах появились синяки от отдачи мушкетов. Французы все еще были развернуты в линию и наступали под нескончаемый барабанный бой. Выпалила французская пушка, разметав британских знаменосцев. Французы стреляли медленнее, но их было больше, чем британцев и они неумолимо шли вперед, к победе.
И тут прозвучала труба британцев.

* * *

Лорд Джон Розендейл скакал рядом с графом Аксбриджским и смотрел на атаку французов. Он слышал о таких атаках и слышал, как люди рассказывают о французских колоннах, но все равно оказался не готов к такому зрелищу. Казалось, что колонна состоит не из отдельных людей, а какое-то чудовище выползло из ночного кошмара и движется через поле.
Но, даже ужаснувшись от вида колонны, он заметил, как спокойны и уверены скачущие рядом с ним люди. Это спокойствие, заметил лорд Джон, исходило от самого герцога и людей рядом с ним, как будто уверенность можно было передать своему соседу, как какую-нибудь вещь. Он внимательно наблюдал за колоннами и даже рассмеялся в ответ на какую-то шутку сеньора Алавы, испанского наблюдателя. Нахмурился он лишь раз, когда прошел короткий дождь. Он накинул на плечи плащ.
— Ненавижу сырость, но не дожидаться же, пока принесут зонт, — сказал он Алаве по-французски.
— Пусть четыре человека растянут над вами тент, — предположил Алава, старый друг герцога, знакомый еще по испанским баталиям, — как какой-нибудь восточный властитель.
Герцог громко рассмеялся.
— Было бы неплохо. Идея хорошая!
— И еще гарем!
— А почему бы и нет? — Герцог тихо постукивал пальцами по маленькой доске, прикрепленной к его седлу, чтобы он мог писать. Лорду Джону этот жест показался вызванным не нервозностью, а скорее нетерпеливостью от медленно приближающихся французских колонн. Французские стрелки были уже достаточно близко к группе герцога, чтобы стрелять в них. Вокруг всадников свистели пули. Двоих его помощников уже подстрелили; один был всего лишь в двух шагах от Веллингтона. Герцог мельком взглянул на погибшего, затем снова направил взгляд в сторону французских пушек.
— Из этих пушчонок им ни за что не попасть, — сказал он таким тоном, будто неспособность французов попасть в него оскорбляла его, затем, перейдя на французский язык он спросил Алаву, не находит ли тот, что французы в этот раз выпустили гораздо больше стрелков, чем обычно.
— Да, определенно больше, — подтвердил Алава спокойным тоном, будто они с герцогом были на учениях.
Бегство бельгийско-голландского батальона заставило герцога лишь сжать губы, но затем, понимая, что вернуть их невозможно, просто приказал британскому батальону заткнуть брешь. Он поскакал дальше на левый фланг вдоль линии лежащих пехотинцев. За ним последовал граф Аксбриджский со своим штабом. Герцог снова нахмурился, увидев, что французы разворачиваются в линию, но казалось, что неожиданный маневр не смутил его.
— Ну, вот и настало ваше время! — крикнул герцог ближайшего батальону.
Батальоны встали, и началась перестрелка. Лорд Джон, следуя за своим командиром позади герцога, увидел, что попытка французов выстроиться в линию не удалась из-за сильного огня британцев. Фланги французской колонны не могли подняться на гребень холма и из-за этого получилось нечто не похожее ни на колонну, ни на линию. На неопытный взгляд Лорда Джона, несмотря на временное замешательство, французы все еще представляли собой огромную силу; масса французов все еще превосходила количеством тонкую линию британцев. И они все еще наступали. Передние шеренги захлебывались кровью, но все же шли и шли вверх, переступая через убитых и выкрикивая боевой клич. Еще хуже было то, что французские кирасиры, покончив с «красными германцами», отошли на запад, спасаясь от артиллерийского огня британцев, и теперь угрожали британским пехотинцам.
Герцог все это видел и понимал. Он повернулся к графу Аксбриджскому.
— Ваши драгуны готовы?
— Так точно, Ваша Светлость!
Лорд Джон понял элегантность решения герцога. Французы были близко к сокрушительной победе. Их колонны были очень близко к вершине холма и скоро они получат подкрепление в виде тяжелой кавалерии, которая сметет фланг британцев. Оборона будет прорвана, французская пехота пройдет в тыл позиций британцев, а за ними последует еще кавалерия и сражение закончится.
Но у герцога уже был готов контрудар. Кавалерия против кавалерии, британская против французской. Придворные войска короля: лейб-гвардейский полк, королевские драгуны, королевский конногвардейский полк и объединенная бригада британской, шотландской и ирландской кавалерии спасут армию.
Лорд Джон повернул лошадь, обнажил свою взятую взаймы саблю и поскакал за графом Аксбриджским.
— Гарри. Позвольте мне тоже пойти, — это был шанс, о котором молился Лорд Джон. Он увидел других штабных офицеров, Кристофер Мэнвелл был среди них, спешащих к своим полкам. — Ради всего святого, разрешите мне тоже сражаться, — взмолился Розендейл.
— Конечно, Джонни! Чем больше, тем лучше! Мы разобьем их кавалерию, а затем и пехоту!
Самые сливки британской кавалерии ринулись на французов. Лорд Джон с высоко поднятой саблей скакал, чтобы заново приобрести свою честь.
В битве.

Глава 16

Позади гребня холма собралось почти две с половиной тысячи всадников. Они надели блестящие шлемы с плюмажами из конского волоса. Шотландцы, сидевшие на огромных белых лошадях носили кивера из медвежьих шкур в память о дне, когда они захватили знамя гвардии Луи XIV в Рамильи. В воздухе витал насыщенный запах лошадиного навоза.
Офицер поднял руку в перчатке, подержал ее одно мгновение и резко опустил, указывая на долину, над которой развевался пушечный дым. Прозвучала труба, и длинная шеренга кавалерии двинулась в атаку, побрякивая упряжью и скрипя кожей седел.
Это была лучшая в Британии кавалерия: королевская лейб-гвардия и объединенная бригада.
Они скакали на больших сильных лошадях, вскормленных на лучших пастбищах Англии и Ирландии, и лошади были свежие и отдохнувшие. Всадники обнажили сабли и надели на запястья кожаные темляки. Каждая сабля была длиной в тридцать пять дюймов и все эти тридцать пять дюймов были заточены как бритва — от эфеса до острия. Труба пропела еще раз и кавалерия пустилась рысью. Длинные плюмажи начали развеваться на ветру. Некоторые напоследок глотнули рому из фляг, некоторые сжали свои талисманы. Тихо заржали лошади. Первые ряды всадников уже достигли гребня холма и сквозь дым увидели, что творится в долине. Двадцать тысяч французской пехоты пересекли долину и две с половиной тысячи кавалерии шли в атаку на фланг британцев. Французы пустились в легкий галоп, ранцы и ножны стукались о бедра в такт шагу лошади. Ряды всадников были уже неровные, каждый стремился побыстрее оказаться ближе к врагу, а офицеры, не желая чтобы их обогнали, устремились вперед так, будто были на охоте.
Затем, наконец, труба протрубила галоп. Десять тонов, каждый выше предыдущего и финальный звонкий звук, после которого всадники рванулись вперед на полной скорости. К черту осторожность. К черту медлительность. Это война! Это охота с человеком в качестве дичи, и слава не будет ждать последних, она достается первым.
Они ринулись вверх по склону. Впереди скакали кирасиры, а позади них осталась пехота, уже переставшая быть в колонне, но и не успевшая развернуться в линию. Никто не ожидал, что их атакуют.
Лошади кирасиров запыхались. Они все еще выстраивались в линию после того, как уничтожили «красных германцев» и у них не было шансов. Их смели мгновенно. Лорд Джон, скакавший позади лейб-гвардейцев, услышал звук, будто в кузнице: это были удары сабель по кирасам; он мельком заметил упавшего с лошади человека, затем высоко поднятую и опускающуюся саблю, затем сабля снова поднялась, уже окровавленная. Кирасиров оказалось немного, и они были сметены за время, требуемое для удара саблей. Вскрикнул ирландский всадник, не от боли, а от возбуждения схватки. Другой был пьян, его сабля была покрыта кровью от острия до рукоятки, а по бокам лошади текла кровь от шпор, вонзаемых в пылу битвы.
Погибло лишь несколько британских кавалеристов, но основная атака просто огибала павших лошадей и раненых французов. Они видели пехотинцев, столпившихся, будто бараны перед волчьим логовом. Звук трубы, прерывистый, ибо звучал на полном ходу лошади, подхлестнул их к славе.
Лорд Джон кричал, будто был пьян. Он никогда прежде в своей жизни не испытывал такого воодушевления. Казалось, что тряслась вся земля и все вокруг него. Лошади будто летели, не касаясь земли. Летевшая из под копыт грязь залепила лицо. Это была дикая какофония из стука копыт, биения сердца, лошадиного ржания, криков впереди и позади. И прямо перед ним возвышался флаг в середине французской не то колонны, не то линии.
И вот лошади ударили.
А французы, все еще пытаясь во что-то выстроиться, были беспомощны.
Кавалерия разделила поломанные фланги колонны. Кавалерия вошла клином в самую середину колонны. Сабли поднимались, опускались вниз, поднимались и опускались снова и снова. Лошади били копытами, круша черепа. Кавалерия расчленила колонну на части и эти части все дальше удалялись друг от друга, еще более облегчая свое уничтожение.
— Примкнуть байонеты! — красномундирники на гребне холма нащупали ножны, вытащили длинные лезвия и просунули их в еще дымящиеся мушкетные дула.
— Вперед!
И с воинственными криками они побежали, чтобы присоединиться к убийству.
Французы дрогнули. Ни одна пехота в мире не выстояла бы. Французские колонны сломались и побежали, тем самым сделав задачу кавалерии еще легче. Нет ничего проще для кавалериста, чем убить бегущего от него человека. Некоторые всадники уже были весьма пьяны от рома и запаха крови и убивали как дьяволы. Их сабли были настолько в крови, что та капала с рук.
Первого орла захватил высоченный сержант-шотландец на огромной лошади. Он сделал это в одиночку, подскакав на лошади к группе французов, готовых умереть за свое знамя. Собственно, они и умерли. Сержант был достаточно силен, чтобы орудовать тяжелым и неуклюжим тридцатипятидюймовым палашом. Первому знаменосцу он разрубил голову. Французский сержант, вооруженный копьем попытался проткнуть шотландца, но промахнулся и получил удар палашом в лицо. Он вытащил лезвие, рванул лошадь вперед, второй знаменосец выстрелил, пуля оцарапала лицо шотландца, и он яростным ударом палаш разрубил стрелявшего чуть ли не надвое. Затем он схватил орла и поднял высоко над головой золотой трофей. Он вопил так, будто хотел, чтобы весь миру увидел, что он совершил, а его лошадь, тоже будто заразившись триумфом, прокладывала себе дорогу через окровавленные тела, держа голову высоко поднятой.
— Отлично поработал! — отсалютовал сержанту полковник шотландцев. — Отвези орла в тыл.
Эварт, держа орла высоко над собой так высоко, будто хотел и богам показать свой трофей, поскакал назад к британскому гребню. Когда он проезжал мимо шотландского пехотного полка, они приветствовали его радостными воплями.
Остальные всадники продолжали напирать. Поле стало мокрым от крови как оно было мокрым ранее от дождя, земля под ногами была ненадежна из-за тел мертвых и раненых. Под копытами лошади треснул барабан, барабанщик, всего двенадцати лет от роду, был мертв. Другой мальчик-барабанщик бежал, крича от страха, но споткнулся, упал, и тут же его голова попала под копыто лошади. Некоторые французы побежали навстречу британской пехоте, в надежде попасть в плен. Британская пехота остановилась и стала собирать пленных в кучу.
Кавалерия не знала жалости. Они мечтали о такой возможности, чтобы сломить ошеломленного врага. Капитан Кларк захватил второго орла, порубив знаменосцев в куски, схватил свой трофей и вынес из толпы французов, пытающихся убежать, но бежать было некуда, везде были английские, шотландские и ирландские кавалеристы. Даже их лошади были обучены убивать. Они кусались, били копытами, дрались так же неистово, как и люди, сидящие на них.
Лорд Джон наконец понял, как надо убивать. Он познал радость от того, что не надо себя сдерживать, радость абсолютной силы, радость от опрокидывания бегущих и вопящих людей, падающих после взмаха сабли. Он поймал себя на том, что продолжает преследовать какого-нибудь конкретного француза, даже если французы есть и поближе. Потом он понял, что еще и выбирает способ, которым убьет свою жертву. Одному он проткнул горло, причем так сильно, что чуть не потерял саблю. Он научился убивать, научился управляться с тяжелым клинком, который уже был полностью покрыт кровью. Он заметил толстого французского офицера, неуклюже бегущего прочь, прорвался через ближайших французов, привстал на стременах и с силой ударил саблей вниз. Он почувствовал, как голова лопается, будто сырое яйцо и рассмеялся на то, что в такой момент он еще способен делать подобные сравнения. Посреди криков умирающих его смех прозвучал просто по-дьявольски. Он крутанулся вокруг француза, полоснул его по лицу и погнал дальше. Он увидел Кристофера Мэнвелла, отбившего удар байонета и в ответ зарубившего француза. Мимо Лорда Джона проскакала группа ирландцев, мокрых от крови и вопящих что-то на своем языке. Прямо перед ним пьяный шотландский кавалерист рубил и рубил без остановки какого-то французского сержанта, дергавшегося на земле в луже собственной крови. На лице шотландца застыла кровавая улыбка.
— На Париж! — прокричал майор лейб-гвардии.
— Пушки! Давайте убьем ублюдков!
— На Париж! На Париж!
Кавалерия прекрасно выполнила свою задачу. Прикончила батальон кирасиров, уничтожила подразделение отборного французского пехотного корпуса, усыпав долину их телами, захватила двух орлов, и они теперь мнили себя непобедимыми. Труба просигналила отход, граф Аксбриджский крикнул ближайшим к нему всадникам отходить и собраться позади гребня холма, но другие офицеры желали продолжить сражение, желали больше крови. Ведь они кавалерия! На Париж!
Они пришпорили лошадей, подняли высоко вверх красные от крови сабли и продолжили наступление.
На поле теперь стоял иной запах. Запах крови, плотный, насыщенный, он перебивал запах пороха. Британские пушки затихли, от раскаленных почерневших стволов в воздух подымался пар. Для них больше не было целей. Французская пехота, еще несколько минут назад казавшаяся несокрушимой, была утоплена в крови. Выжившие французы, многие с ранами от сабель, бродили по полю. Германские стрелки возвращались из сада фермы Ла-э-Сент на свои позиции, а стрелки из 95-го стрелкового полка снова захватили песчаный холм.
Рядом с песчаным холмом из-под мертвой лошади вылез кирасир. Он увидел стрелков, медленно отстегнул свою кирасу, бросил ее на землю и похромал в сторону Ла Бель Альянс. Стрелки дали ему уйти.

* * *

Принц Оранский, забыв о гибели «красных германцев», захлопал в ладоши, когда тяжелая британская кавалерия повернула на юг, продолжая атаку.
— Разве они не великолепны, Ребек!
Герцог Веллингтон тоже наблюдал за беспорядочной атакой британской кавалерии. Он нахмурился, затем повернулся и отдал приказ пехоте возвращаться на другой склон холма. Французских пленных без оружия и ранцев повели к лесу, а герцог поскакал обратно на свой наблюдательный пункт к вязу.

* * *

Шарп и Харпер отыскали телеги с боеприпасами на опушке леса под охраной толстого офицера и штаба квартирмейстеров, которые категорически отказались отдавать что-либо без должного разрешения.
— Что есть должное разрешение? — спросил Шарп.
— Предписание, подписанное соответствующим офицером. А теперь извините меня, у меня полно дел, — капитал самодовольно улыбнулся и повернулся к Шарпу спиной.
Шарп вынул пистолет и выстрелил в землю рядом с ногами капитана.
Капитан дернулся и повернулся, его лицо было бледным, и он дрожал.
— Мне нужна телега с мушкетными патронами, — сказал Шарп.
— Но мне нужно предписание, я ведь отчитываюсь за…
Шарп засунул пистолет за пояс.
— Патрик, пристрели этого ублюдка.
Харпер снял с плеча семиствольное ружье, взвел курки и прицелился, но капитан уже сломя голову убегал прочь. Шарп догнал его, схватил за воротник.
— Я и есть соответствующий офицер и если я через пять секунд не получу боеприпасы, то я засуну тебе в задницу девятифунтовое ядро. Ты меня понял?
— Да, сэр.
— Так какую телегу мне брать?
— Какую пожелаете, сэр.
— Прикажите кучеру ехать за нами. Мне нужны боеприпасы для мушкетов, не для винтовок, ясно?
— Да, сэр.
— Благодарю вас, — Шарп отпустил капитана, — Вы очень любезны.
Французские стрелки все еще обстреливали стены фермы, а в лесу собиралось еще больше войск для очередного штурма Угумона, когда телега с боеприпасами спустилась с холма по тропе и въехала в ворота фермы. Французы направили на Угумон батарею гаубиц и снаряды уже начали взрываться на крышах строений, но полковник Макдоннел пребывал в оптимистичном расположении духа.
— Ну они же не смогут зажечь каменные стены? — в крышу конюшни ударился снаряд, отскочил, подняв кучу осколков кровли, и упал во внутренний двор. Через секунду догорел запал и снаряд взорвался, не причинив никакого вреда, однако взрыв подействовал на гвардейцев, разгружавших телегу с боеприпасами как укол булавкой, и они начали работать гораздо быстрее. Полковник Макдоннел, уже собравшийся уйти обратно в дом, остановился и задрал голову.
— Неужели вопреки моим ожиданиям кавалерия тоже решила внести свой вклад в победу?
Шарп прислушался. Сквозь треск мушкетов и залпы тяжелых орудий ясно донесся звук трубы.
— Да, полагаю, вы правы!
— Будем надеяться, что они знают, что надо делать, — сухо сказал Макдоннел и скрылся в доме.
Шарп и Харпер сопроводили пустую телегу обратно на холм и поехали оттуда на восток, в самый центр позиций британцев. Они проехали мимо того, что было капитаном Витерспуном. Ему в живот попал снаряд и взорвался. Часы капитана чудесным образом уцелели при взрыве и отлетели в заросли крапивы, где продолжали отсчитывать время. Стрелки часов показывали уже четырнадцать двадцать семь. Это значило, что пруссаки должны были бы уже подойти, но их не было.

* * *

Лорд Джон выехал из толпы французской пехоты. Впереди и вокруг него скакали другие всадники. Они направлялись к югу, чтобы атаковать основную шеренгу французов на южном гребне холма.
Британцы рассредоточились, кромсая французскую пехоту, и теперь скакали небольшими группками, будто в погоне за лисой. Они были опьянены победой над пехотинцами и были настолько уверены в себе, что считали, будто могут выстоять против чего угодно.
На пути Лорда Джона были заросли остролиста, поломанные и вытоптанные французской колонной. Его лошадь, спотыкаясь, прорвалась сквозь них, встала на твердую почву и снова пошла в галоп. Слева от него скакали трое всадников из ирландского полка, и Лорд Джон повернул, чтобы присоединиться к их отряду. Справа прозвучал взрыв. Рваная линия шотландской кавалерии была уже впереди, бока лошадей лоснились от пота и крови. Лорд Джон искал Кристофера Мэнвелла или кого-нибудь еще из своих друзей, но никого не увидел. Хотя сегодня это не имело значения, сегодня он считал каждого кавалериста своим близким другом.
Вся западная половина долины была заполнена кавалерией. Их лошади тяжело дышали, а земля была тяжелая и сырая, но лошади были сильными и выносливыми. Люди прекратили воинственно кричать, и единственным звуком атаки остался топот копыт, скрип седел и хрип лошадиного дыхания.
Французские артиллеристы на гребне холма зарядили свои двенадцатифунтовые орудия разрывными снарядами, проткнули мешки с порохом протравниками и всунули в отверстия запалы.
Атака уже приблизилась к подножию холма. Всадники скакали недалеко друг от друга. Французские пушкари заканчивали последние приготовления. Орудийная команда присела в отдалении с новым зарядом в руках. Офицеры оценили расстояние и прокричали приказ:
— Tirez! 
Залп картечи ударил во всадников. Скакавшие перед Лордом Джоном два шотландца рухнули в грязь и он проскакал мимо них. Оставшаяся без всадника лошадь поскакала куда-то направо. Ирландцу справа от Лорда Джона снаряд угодил в правую руку. Он взял поводья в зубы и перехватил саблю левой рукой.
Пушки дали второй залп и в атакующей линии возникли новые бреши, однако в седлах все еще оставались сотни людей. Смертельно раненая лошадь врезалась сразу в двух шотландских лошадей, они упали и с диким ржанием били копытами. Позади них какой-то офицер кричал слова, с которых и началась эта безумная атака:
— На Париж!
Крик подхватили и другие. Они были слишком возбуждены, чтобы поверить в смерть и слишком близко к орудиям, чтобы поворачивать назад.
Первые всадники уже проскочили сквозь пушечный дым и увидели артиллеристов, в панике убегающих под защиту пехоты. Снова вступили в дело сабли. Артиллерист швырнул банник во всадника, промахнулся, и сразу же умер от удара сабли в лицо.
Пехота, стоящая в двухстах ярдах от артиллерийских позиций, находилась позади живой изгороди и уже сформировала каре. Уставшие лошади отвернули в сторону от плотной линии, ощетинившейся байонетами, не было смысла атаковать их. Всадники выискивали другие цели между неуязвимой пехотой и оставленными пушками. Некоторые лошади перешли с галопа на шаг. Никто и не подумал принести молотки и мягкие медные гвозди, чтобы забить их в запальные отверстия захваченных пушек и все, что они могли сделать, это поотбивать со стволов пушек инициалы Императора. Некоторые артиллеристы не успели сбежать и или попрятались под пушками или между колесами телег, так что по крайней мере можно было поохотиться на них. Всадники свешивались с седел и неуклюже кололи саблями в скорчившихся под пушками и телегами людей.
Прибыла еще британская кавалерия, увидела, что пушки уже захвачены, артиллеристы мертвы, а всадники бесцельно ходят между пушками. Они скакали за славой, но прискакали в никуда. «Дорогу на Париж» перекрыла французская пехота и уже начала обстреливать кавалерию мушкетными залпами и пули даже с двухсот ярдов находили себе цель.
— Полагаю, пора возвращаться, — сказал капитан шотландцев и проехал мимо уставшей лошади Лорда Джона, которая щипала траву позади пушки. Лорд Джон сквозь дым посмотрел на пехоту и размышлял, когда можно будет начать атаку.
— Домой? — удивленно спросил Лорд Джон, но шотландцы уже направлялись обратно к британскому холму.
— Отходим! — раздался крик другого офицера. Какой-то шотландец, чью лошадь убила мушкетная пуля, поймал между пушек оставшуюся без всадника лошадь, вспрыгнул в седло и тоже поскакал на север.
Лорд Джон снова посмотрел на вражескую пехоту, на этот раз ветер разогнал клубы дыма и стало видно, что перед ними стоит чуть ли не вся французская армия. Он почувствовал страх и потянул поводья лошади. Уставшая и запыхавшаяся лошадь неохотно развернулась. Атака британской кавалерии была завершена.

* * *

А атака французской только начиналась. Их кавалерия показалась на правом фланге линии. Это были уланы и гусары, легкая французская кавалерия, чьи офицеры прекрасно знали свое дело.
Они не стали атаковать британцев на гребне холма, а направились в долину и перерезали им путь к отступлению.
Британцы, скача обратно к себе, увидели поджидающего их врага.
— Дерьмо! — лейб-гвардеец пришпорил лошадь и та пустилась в легкий галоп. Началась заранее обреченная гонка между тяжелыми британцами и легкими французами. Поодиночке, парами и небольшими группками они в панике пытались добраться до северного холма, где ждала их собственная пехота.
Раздался звук французской трубы.
Атаку возглавляли красные уланы. Некоторые были поляками, все еще преданные Императору, но большинство — бельгийцами. Они опустили свои длинные копья с флюгерами на остриях и на свежих лошадях бросились вдогонку британцам.
— Бегите! Бегите! — британцев охватила паника. Они забыли о славе и желали лишь спасти свои жизни, однако было слишком поздно.
Уланы врубились во фланг бегущих британцев. Пики попали в цель. Британцы с криками падали с лошадей. Уланы объезжали вокруг своих жертв, высвобождая из тел острия и вонзая их в других всадников. Позади уланов скакали гусары и добивали саблями тех, кто избежал удара копья.
Лорд Джон видел резню на правом фланге. Мимо него проскакала лошадь без всадника, и его собственная лошадь старалась не отстать от нее. Перед ним в сотне ярдов находилась живая изгородь из остролиста. Он увидел, что с холма к ним спешит британская легкая кавалерия, пытаясь спасти остатки тяжелой бригады.
— Гони! — он размахивал саблей, будто это была плетка. Шотландцы были уже за живой изгородью. Улан догнал одного, ткнул саблей, но шотландец уклонился в сторону, махнул саблей назад и улан упал, обливаясь кровью. Лорд Джон обернулся и заметил, что его преследуют два таких же красных дьявола. Он с силой вонзил шпоры в бока лошади. От страха его затошнило. Тут не было никакой славы, ни захваченных орлов, ни героизма, которое бы сделало его имя знаменитым, только отчаянная схватка за собственную жизнь.
Затем он увидел справа еще улан, преследующих его. Ему показалось, что они даже ухмыляются ему. Лорда Джона переполнял страх, но он знал, что нельзя сдаваться. Если ему удастся перескочить живую изгородь, они, быть может, не станут продолжать преследование.
Он закричал, сильно сжал саблю правой рукой и потянул поводья, поворачивая лошадь направо. Изменение направления заставило уланов и самих повернуть. Из-за этого их пики слегка, но качнулись и Лорд Джон проскочил мимо острия. Второе копье он отбил ударом сабли, отколов от него кусок дерева. Он проскочил мимо пик! От осознания этого он чуть ликующе не закричал. Его тяжелая лошадь ударилась в маленькую лошадь улана, но та осталась на ногах. Перед ним были двое гусар. Один из них ткнул саблей в Лорда Джона, но англичанин был быстрее и сам воткнул клинок в живот французу. Лезвие зажало, но он как-то вырвал его и сразу же полоснул по второму гусару, который в попытке увернуться отскочил в сторону.
Страх куда-то исчез, сменившись ликованием. Он научился сражаться. Он убил. Он выжил. Он победил преследователей. Он поднял свою окровавленную саблю, будто захватил орла. Прошлой ночью он лгал всем про то, как убил двух французов, но сегодня эта ложь стала правдой; он испытал себя в сражении, теперь никто и не подумает, что он лгал. Он был счастлив. Он уже перескочил живую изгородь и перед ним был пустой склон. Это означало свободу, не только от преследователей, а еще от неуверенности, преследующей его всю его жизнь. Он вдруг понял, как раньше боялся, не Шарпа, нет, а гнева Джейн. Ну и черт с ней! Ей предстоит узнать, что Лорд Джон больше не боится этого, он победил свой страх, скача на дула французских пушек и победив преследовавших его французов. Он выкрикнул слова триумфа и вдруг перед ним пробежала лошадь без всадника.
Его крик превратился в предостережение, его лошадь споткнулась и отклонилась в сторону, попала в лужу жидкой грязи и зашаталась, замедлив бег.
Лорд Джон криком и яростными ударами шпор хотел заставить лошадь двигаться быстрее.
Лошадь не могла быстро вытащить копыта из липкой грязи. Она двигалась вперед, но слишком медленно и первый из двух улан, все еще гнавшихся за ним приготовился поразить пикой его светлость.
Пика воткнулась в спину лорда Джона.
Он изогнулся в крике, выронил саблю и попытался схватить копье. И тут копье второго улана ударило его в бок, однако скользнуло по ребрам и воткнулось в правую руку.
Он начал падать с седла.
Выживший гусар, чьего друга убил Лорд Джон, подскакал к нему слева и нанес удар саблей, которая, как и многое французское оружие, заострялось только как копье и им можно было колоть, но не рубить. Тупое лезвие сабли врезалось в лицо Лорда Джона, сломав нос и выбив один глаз. Левая нога выскользнула из стремени, но правая осталась и лошадь, наконец вырвавшись из грязи, протащила его тело по земле, затем лопнуло правое стремя, и он остался лежать на земле, крича от боли. Он пытался повернуться в сторону французов, а рука обшаривала землю, ища саблю, которая была привязана шнурком к запястью, но тут пика вонзилась в его правую ногу и от веса человека и лошади, бедренная кость треснула. Лорд Джон хотел попросить французов добить его, но смог выдавить какое-то бормотание и заплакал. Пальцы судорожно сжимали землю.
Три француза объехали вокруг окровавленного дрожащего англичанина.
— Все, он готов, — сказал один из улан, затем слез с седла и встал на колени возле англичанина. Он вынул нож, срезал с него сумку, передал ее другому французу, затем начал обыскивать карманы Лорда Джона, начав со штанов.
— Грязный ублюдок, — сказал улан с бельгийским акцентом. — Ага, вот! — воскликнул он, найдя в карманах несколько монет. Улан разрезал шейный платок и разорвал рубашку. Лорд Джон хотел что-то сказать, но улан ударил его по лицу. — Молчать, дерьмо! — он нащупал на груди Лорда Джона золотую цепочку с медальоном, сорвал ее с шеи, открыл медальон и присвистнул при виде изображения белокурой красавицы. — Ты только глянь на это! Лакомый кусочек, верно? Что ж, придется ей найти кого-нибудь другого, кто будет согревать ее по ночам, — улан протянул медальон своему приятелю, вытащил из кармашка часы лорда Джона, затем перевернул его на живот, чтобы обыскать карманы мундира. Нашел подзорную трубу и переложил ее в свой собственный карман. Гусар, ослепивший лорда Джона, обыскивал его седельные сумки, но вдруг выкрикнул предостережение, заметив, что легкая кавалерия британцев уже в опасной близости от них.
Улан встал, наступив на спину Лорду Джону, чтобы было удобнее взбираться в седло и ускакал прочь. Все-таки удачный выдался день: они двое мечтали поймать какого-нибудь богатенького офицера, и им улыбнулась удача. На этом англичанине они нашли больше, чем им обоим платят за год службы. Гусару же досталась лошадь Лорда Джона.
Розендейл протер окровавленные глаза. Ему хотелось плакать, но глаза горели огнем, и в них не было слез. Он застонал. Завоевать славу не получилось. Боль в спине и ноге, казалось, заполнила всю вселенную. Он кричал, но не мог двинуться, кричал, но помощи не было. Все было кончено, честь и яркое будущее, всего этого ему больше не видать.
Остатки британской тяжелой кавалерии медленно брели домой. Их осталось немного. В атаку пошел целый полк, триста пятьдесят кавалеристов, а вернулось не более двадцати человек. Остальные были мертвы, умирали или взяты в плен. Британская тяжелая кавалерия втоптала в землю целый корпус французов, но и сама была уничтожена.
С сырого поля медленно поднимался пар. День оказался жарким.
А пруссаки так пока и не появились.

Глава 17

— Вон там, — Ребек показал рукой на тела, лежащие в траве к югу от Ла-э-Сент. Они лежали в форме веера, как будто были убиты, когда убегали в стороны из какой-то одной точки. Так оно, впрочем, и было. В центре этого веера люди лежали буквально штабелями. Шарп сжал кулаки, а Харпер, стоящий в нескольких шагах позади штаба Принца, в ужасе перекрестился.
— Это ганноверцы. Неплохие солдаты, — безрадостно сказал Ребек, затем чихнул. Снова разыгралась его аллергия.
— Что тут случилось? — спросил Шарп.
— Он приказал им наступать в линии, — сказал Ребек, не глядя на Шарпа.
— И появилась кавалерия?
— Конечно. Я пытался остановить его, но он ничего не желал слышать. Он мнит себя новым Александром Македонским. Он хочет, чтобы за ним специальный человек постоянно носил оранжевое знамя, — голос Ребека звучал совсем тихо.
— Черт бы его побрал.
— Ему только двадцать три года, Шарп, он еще слишком юн, — добавил Ребек в оправдание Принца, опасаясь, что его предыдущие слова могут быть расценены как предательство.
— Да он чертов мясник, — ледяным тоном сказал Шарп. — Чертов прыщавый мясник.
— Он Принц, — сказал Ребек, — Вас следует помнить это, Шарп.
— Лучшее, на что он способен, это быть лейтенантом на половинном жалованье, да и то сомнительно.
Ребек не ответил. Он отвернулся и посмотрел на западную половину долины, заваленную телами пехотинцев, кавалеристов и лошадей. Он снова чихнул и выругался.
— Ребек! Ты видел это?! Великолепно! — подскакал к ним Принц. — Мы должны были быть там, Ребек! Боже мой, кавалерия — единственный род войск, где можно снискать честь.
— Да, сэр, — ответил все еще находящийся в подавленном состоянии Ребек.
— Они взяли двух орлов! Двух орлов! — зааплодировал Принц. — Двух! Один принесли показать герцогу! Вы когда-нибудь видели его близко, Ребек? Они не золотые, а всего лишь позолоченные. Обычный французский трюк, ничего более! — Принц заметил Шарпа и восторженно обратился к нему. — Идите взгляните, Шарп! Не каждый день случается увидеть орла!
— Сержант Харпер и я захватили одного такого, — в голосе Шарпа слышалось отвращение, — пять лет назад, когда вы еще ходили в школу.
Счастливое выражение сползло с лица Принца. Ребек, напуганный вопиющей грубостью Шарпа, попытался встать, поставив свою лошадь между стрелком и Принцем, но Принц не обратил на это внимания.
— Какого черта вы тут делаете? — спросил он Шарпа, — я же приказал вам оставаться в Угумоне.
— Я им там не нужен.
— Сэр! — выкрикнул Принц это слово, требуя, чтобы Шарп обращался к нему почтительно. Остальные офицеры Штаба, и Доггет в их числе, отъехали подальше от его гнева.
— Я им там не нужен, — упрямо повторил Шарп, затем, не в силах скрыть свое отношение к Принцу, добавил. — Они хорошие солдаты. Они и без меня знают, что нужно расстегнуть штаны, прежде чем помочиться.
— Шарп, — взмолился Ребек.
— Что с ними произошло? — Шарп показал на тела «красных германцев» и посмотрел на Принца.
— Ребек! Арестуйте его! — закричал Принц. — Арестуйте его! И этого его помощника! Какого дьявола ты вообще здесь делаешь? — вопрос адресовался Харперу, который безмятежно смотрел мимо Принца и не потрудился ответить.
— Сэр…, — Ребек знал, что у него нет ни власти, ни причины производить аресты, но Принц не желал слушать каких-либо объяснений.
— Арестуйте его!
Шарп показал Принцу неприличный жест, добавил пару соответствующих слов, повернул лошадь и поехал прочь. Харпер последовал за ним.
Принц закричал, чтобы Шарп вернулся, но вдруг французские пушки, молчавшие, пока вырезали британскую кавалерию, снова открыли огонь. Шарпу показалось, что они выпалили в одно мгновение, и звук залпа, как предвестник ада, был достаточен, чтобы унять гнев Принца.
Ядра и снаряды вспахали склон британского холма. Взрывы и фонтанчики земли поднялись по всей линии фронта. Шум был просто оглушающим: залпы орудий слились в громоподобный рокот, ударивший в небо. Офицеры штаба Принца непроизвольно пригнулись. Офицер-артиллерист, не более чем в десяти шагах от Шарпа, исчез во взрыве снаряда, оставив после себя лишь облачко крови. В ствол одной из пушек попало ядро, и пушка откатилась, оставив на земле две глубокие борозды. Французы стреляли невероятно быстро.
И это означало только одно.
Готовился второй штурм.
Было две минуты четвертого, а пруссаков не было видно.

* * *

Сбежавшие с поля боя бельгийские солдаты устремились в Брюссель. Это была не их война; у них не было никакой преданности ни к голландскому штадгальтеру, назначенному править этой франкоговорящей провинцией Бельгии, ни к британской пехоте, глумившейся над ними.
Оказавшись в городе, они были осаждены жителями, жаждущими услышать новости. Сражение проиграно, заявили бельгийцы. Французы одержали сокрушительную победу. Ручьи в лесу Сонье полны от крови британцев.
Люсиль, гуляя по улице в ожидании новостей, слышала истории о том, что мертвые лежат куда ни посмотрит глаз. Ей говорили, что французская кавалерия добивает оставшихся в живых, но она все еще слышала пушечный огонь и понимала, что когда битва уже выиграна, то из пушек стрелять незачем.
Она позвала свою знакомую, вдовствующую графиню Маубергскую, которая проживала в небольшом доме на Монтень-рю-Пари. Они выпили кофе. Окно на кухне графини выходило во двор самой фешенебельной гостиницы Брюсселя.
— Там уже готовят ужин, — поведала графиня Люсиль.
— Ну, ведь жизнь продолжается и людям надо есть, — сказала Люсиль. Она сочла, что графиня таким образом извиняется за то, что запах жира проникает сквозь окно. Над Люсиль от пушечных залпов подрагивал хрустальный канделябр.
— Нет! Вы меня не поняли! Они готовят праздничный ужин, моя дорогая! — графиня была в приподнятом настроении. — Говорят, что Император обожает запеченную курицу, вот они ее и готовят! Лично я предпочитаю утку, но сегодня с радостью съем и цыпленка. Ее подадут с молочным соусом, я полагаю, хотя прислуга мне скажет. Они общаются с персоналом гостиницы, понимаете, — она понизила голос, будто стыдилась того, что обращает внимания на слухи, но приготовление ужина для самого Императора ей казалось такой важной новостью, что она не могла не поделиться ею.
— Они готовят ужин для Императора? — недоверчиво спросила Люсиль.
— Конечно, ему ведь захочется отметить победу, разве не так? Как в старые добрые времена! Все плененные генералы будут вынуждены разделить с ним трапезу, и этому мерзкому маленькому Принцу тоже! Я уже предвкушаю это зрелище! А вы туда пойдете?
— Сомневаюсь, что меня позовут.
— Ну, рассылать приглашения будет некогда! Но вы, разумеется, можете пойти, там соберется вся знать. Представляете себе, ужин с Императором, а завтра парад победы, — графиня вздохнула, — Это будет такое удовольствие!

* * *

От пушечного залпа на верхних этажах гостиницы задрожали оконные стекла. Джейн Шарп лежала в постели с закрытыми глазами, занавески были задернуты. Ее тошнило.
Она слушала выстрелы пушек и страстно молилась, чтобы хоть одна из них убила Шарпа и освободила ее. Ей больше ничего было не нужно, лишь это. Она хотела выйти замуж, получить титул и стать матерью наследника Лорда Джона. Как же несправедлива жизнь. Она принимала столько предосторожностей, но все равно забеременела, и вот сейчас, готовясь дать жизнь, она молилась смерти. Ей надо выйти замуж за Лорда Джона, иначе он женится на другой женщине, а она станет шлюхой, и ее ребенок будет ребенком шлюхи. Она легла на бок, проклиная запахи с кухни, из-за которых ее тошнило, и зарыдала.
Пушки продолжали стрелять, а Брюссель замер в ожидании.

* * *

Питер д`Аламбор смирился со смертью. То, что он до сих пор еще жив, ему казалось чудом.
Но теперь-то она точно придет вместе с потоком металла, обрушивающимся на склон холма. Французские пушки палили безостановочно, и рядом с д`Аламбором взмывали фонтаны земли. Его лошадь уже убило, и теперь д`Аламбору пришлось стоять на ногах.
Он стоял перед батальоном, который располагался в нескольких сотнях шагов от вяза. Его можно было бы увидеть, но из-за дыма невозможно было разглядеть что-либо далее, чем в ста ярдах. Сначала д`Аламбор смотрел на штурм Угумона, затем на то, как ганноверцы отправились на смерть, но кавалерийская атака британцев была скрыта за облаками дыма. Ему хотелось бы увидеть больше, чтобы хоть как-то отвлечься от ожидания смерти. Он уже смирился с ней и просто хотел умереть достойно.
Вот почему он вышел вперед батальона и встал в самом опасном месте. Он мог остаться возле знаменосцев, где стоял полковник Форд, безостановочно протиравший поясом свои очки, или на своем месте, на правом фланге батальона, но д`Аламбор прошел на несколько шагов вперед от компании офицеров и теперь неподвижно стоял, вглядываясь в клубы дыма в долине. Позади него солдаты лежали на земле, но офицеры не стали этого делать. Офицер должен показывать пример. Долг офицера храбро смотреть в лицо опасности и выглядеть беззаботным. Наступит время, когда их людям придется встать и встретить французский огонь, поэтому офицеры должны показывать им пример абсолютной храбрости. Для пехотного офицера это основная задача в сражении; быть примером, и неважно, если живот сводит от страха, дыхание становится прерывистым, а ноги ватными; офицер должен излучать спокойствие.
И если уж офицер встает под огнем, то делает он это медленно и непринужденно, как человек, прогуливающийся на природе. Капитан Гарри Прайс так и сделал, хотя его непринужденная походка была не очень непринужденной из-за его новых шпор, которые цеплялись за колосья, он даже споткнулся и чуть не упал. Восстановив равновесие он поправил свой ментик и встал рядом с Питером д`Аламбором.
— Жарковато сегодня, Питер.
Д`Аламбор взял себя в руки и довольно спокойно ответил:
— Определенно становится жарче, Гарри.
Прайс помолчал, подыскивая тему, чтобы можно было продолжить разговор.
— Если еще небо очистится, то будет совсем жарко!
— Это точно.
— Отличная погода для крикета.
Д`Аламбор покосился на своего приятеля, размышляя, не сошел ли Гарри Прайс с ума, подметил как у того подрагивает щека и понял, что он просто пытается заглушить страх.
Прайс ухмыльнулся.
— Это говорит наш храбрый полковник.
— Да он только полирует свои чертовы очки поясом.
Гарри Прайс понизил голос, хотя среди взрывов снарядов его невозможно было услышать издали.
— Я сегодня намазал немного масла на его пояс.
— Что ты сделал?
— Намазал маслом его пояс, — весело сказал Прайс. Он слегка напрягся, когда над ним со свистом пролетел снаряд, но тот взорвался далеко позади. — Утром, пока он брился. Всего лишь капельку, чтобы не было заметно. Хотя я не первый раз так делаю. В последний раз я делал это, когда он настаивал, чтобы мы сыграли в крикет. А вы думаете, почему он не видел мячик?
Д`Аламбор не мог понять, как можно вытворять такие ребяческие шутки в день битвы, затем, после небольшой паузы, с неожиданной страстью в голосе сказал:
— Ненавижу этот проклятый крикет.
Прайс, которому крикет нравился, даже обиделся.
— Ну знаете, это совсем не по-английски.
— А я и не англичанин. Мои предки из Франции, наверное поэтому я считаю крикет самой скучной игрой! — д`Аламбор испугался, что в его голосе может быть заметна нотка истерики.
— Есть и более скучные игры, чем крикет, — убедительно заявил Прайс.
— Вы так считаете?
В четвертую роту влетело ядро. Оно убило двух человек, а еще двух ранило так тяжело, что они умрут еще до того, как их дотащат до хирургов. Один из них кричал так, что полковой сержант-майор Макнерни приказал им замолчать, затем приказал оттащить убитых солдат вперед и сложить из них хоть какую-то баррикаду. В воздухе разорвался снаряд, заглушив голос сержанта. Гарри Прайс посмотрел на струйку дыма, оставшуюся от полета снаряда и сказал:
— Какой-то лягушатник обрезал запал слишком коротко, как вы думаете?
— Вы говорили, что знаете игры скучнее крикета? — д`Аламбору не хотелось думать ни о снарядах, ни о запалах.
Прайс кивнул.
— Вы когда-нибудь смотрели, как играют в гольф?
Д`Аламбор покачал головой. Слева он заметил французских стрелков, приближающихся к ферме Ла-Э-Сент. Звук винтовочных выстрелов дал понять, что гарнизон заметил опасность, затем начали стрелять и французы.
— Нет, игру в гольф я никогда не видел, — сказал д`Аламбор. Попытки взять под контроль страх сделали его голос очень спокойным и неторопливым. — Это ведь шотландская игра?
— Да уж, это они придумали. — Прайс моргнул от того, что очередной снаряд пролетел слишком близко от него, обдав обоих офицеров воздухом. — Бьете по маленькому мячику палкой, пока он не подкатится к небольшой лунке. Затем аккуратно заталкиваете его в эту лунку, вытаскиваете и идете до следующей лунки.
Д`Аламбор посмотрел на Прайса.
— Гарри, ты выдумал это, чтобы отвлечь меня?
— Нет, Питер, — Гарри Прайс покачал головой. — Я, может, и не очень хорошо в нее играю, но как в нее играют, я видел лично в Трууне.
Питер д`Аламбор засмеялся. Он не знал почему, но что-то в Гарри Прайсе вызвало у него смех. Его смех донесся даже до батальона, затем поблизости раздался взрыв снаряда, и сержант Хакфилд закричал своим людям стоять смирно. Д`Аламбор повернулся и увидел как побледнели солдаты его легкой роты.
— А какого черта вы делали в Трууне?
— У меня там тетушка. Бездетная вдова юриста. Она еще не написала завещание, а состояние у юриста было очень даже достойное. Вот и я поехал, чтобы убедить ее, что я набожный, трезвомыслящий и достойный наследник.
Д`Аламбор ухмыльнулся.
— А она не распознала, что ты ленивый пьяный мерзавец, Гарри?
— Я каждую ночь читал ей псалмы, — с достоинством ответил Прайс.
Раздавшийся неподалеку топот копыт заставил д`Аламбора обернуться и он увидел штабного офицера, скачущего вдоль гребня холма. Он остановил лошадь перед двумя офицерами.
— Вам приказано отойти! На сотню ярдов, но не далее! — Офицер поскакал дальше и прокричал приказ полковнику Форду. — На сотню ярдов, полковник! Отойдите на сотню ярдов и залягте там!
Д`Аламбор повернулся к батальону лицом. Вдалеке в телегу с боеприпасами попал снаряд и теперь позади батальона в небо понимался густой дым. Полковник Форд привстал на стременах, и, перекрикивая грохот, отдал приказы. Сержанты подняли солдат на ноги и приказали им отойти назад за гребень. Люди, радуясь, что можно отойти назад и укрыться от канонады, быстро направились к указанному месту, оставив мертвых позади.
— Полагаю, нам тоже следует пойти, — д`Аламбор почувствовал дрожь в голосе и повторил: — Пойдем, Гарри. Не побежим, а пойдем.
— В этих шпорах я и не могу бегать, — сказал Прайс. — Полагаю, чтобы передвигаться со шпорами быстро, возле них должна находиться лошадь.
Небольшое отступление ближайших рот от гребня холма на безопасный задний склон избавило их от опасности, но даже теперь снаряды находили свои жертвы среди солдат, лежащих в примятой кукурузе. Раненые отходили к опушке леса, где расположились хирурги. Тех, кто не мог идти сам, относили люди из оркестровой партии. Некоторые из них все еще играли, но их музыку заглушали пушечные залпы и разрывы снарядов. Снаряды снова попали с телегу с боеприпасами, и от опушки леса в небо поднимался огромный столб дыма, будто из гигантского горнила. Перепуганные лошади, освободившись от постромков, привязанных к сгоревшим телегам, в панике поскакали прямо через группу раненых, хромающих к хирургам.

* * *

На южном холме французские генералы стояли на наблюдательных позициях, которые не были затянуты дымом от их пушек и с которых они увидели, что батальоны отступили назад за гребень холма и исчезли из виду.
Французская пехота все еще штурмовала ферму Угумон и еще больше солдат отправилось штурмовать бастион Ла-Э-Сент, но вероятно штурм и не понадобится, ведь хваленая британская пехота была побита. «Черти» отступали. Их ряды проредили «любимые дочери» Императора и красномундирники бежали. Император был прав; британцы неспособны выстоять против настоящего штурма. Пушки все еще стреляли, хотя склон холма опустел, и в запахе порохового дыма французы чуяли запах победы.
Маршалу Нею, храбрейшему из храбрых, Император приказал быстро покончить с британцами. Он посмотрел на британский холм в подзорную трубу и увидел шанс быстрой победы. Маршал сложил подзорную трубу, повернулся в седле и кивком головы подозвал офицеров кавалерии.
Была уже половина четвертого.
Пруссаки не подошли.

* * *

Шарп и Харпер вернулись на вершину холма, где лежало тело капитана Витерспуна. На этом месте они были, когда началось сражение. Французы сосредоточили свой огонь слева от них, оставив склон над фермой Угумон без внимания.
Они встали неподалеку от распотрошенного тела Витерспуна. Сидевшая на нем ворона закаркала при их появлении, затем продолжила свой обед.
— Вот моя плата за полковничий чин, — сказал Шарп, глядя на клубившийся над долиной дым.
Харпер не ответил, разглядывая труп капитана, который был так дружелюбен в начале сражения.
— По крайней мере, можно было сказать этому сифилитичному маленькому голландскому ублюдку правду в глаза, — продолжил Шарп. Он смотрел на Угумон. Крыша фермы горела, разбрасывая искры. Восточный конец дома уже почти догорел, хотя, судя по дыму от мушкетных выстрелов, пожар не особенно уменьшил сопротивление обороняющихся. Штурм французов все также натыкался на стены и мушкетный огонь.
— Что ты собираешься делать? — спросил Шарп Харпера.
— Вы имеете ввиду, не пойти ли нам туда? — спросил Харпер.
— А нас ничего не держит здесь, верно?
— Ну, в общем, да, — согласился Харпер, но никто из них не пошевелился. Долина слева от фермы все еще была незатронута сражением. Единственная пока атака французов на британские позиции проходила по восточной части долины. Французская пехота толпилась возле Угумона, возле фермы Ла-Э-Сент также было полно людей, но между двумя этими бастионами долина была пуста.
— Где же эти чертовы пруссаки? — раздраженно спросил Харпер.
— Бог знает. Возможно, заблудились.
Харпер взглянул на британскую пехоту, лежащую за склоном холма.
— А вы что намереваетесь делать? — спросил он Шарпа.
— Заберу Люсиль и вернусь в Англию, я думаю. — «Люсиль наверное ждет, что скоро вернется к себе домой, — подумал Шарп, — но если сегодняшнее сражение Англия проиграет, то австрийцы и русские могут заключить с Наполеоном мир и потребуется несколько лет, чтобы сколотить новую коалицию против Франции. Даже если сегодня Англия победит, может понадобиться еще несколько месяцев, чтобы уничтожить остатки армии Императора».
— Вы могли бы подождать в Ирландии, — предположил Харпер.
— Хорошая мысль, — Шарп достал из седельной сумки кусок сыра, разделил надвое и протянул половину Харперу.
Снаряд ударился о гребень холма и завертелся волчком, дым от запала причудливо закрутился спиралью. Затем он плюхнулся в грязь и запал просто погас. Харпер с опаской смотрел на снаряд, увидел, что взрыва не будет, и снова перевел взгляд на французский холм.
— Неудобно сейчас покидать сражение, — Харпер прибыл в Бельгию потому, что воевал с Императором в британской армии почти всю жизнь и не хотел завершать это вот так просто. Может он и гражданский человек, но о себе он думал, как о солдате, и не хотел думать о поражении или о том, что не увидит победу.
— Так ты хочешь остаться? — спросил Шарп так, будто самому ему было безразлично, оставаться или уходить.
Харпер не ответил. Он смотрел на французский холм сквозь дым в долине и вдруг широко раскрыл глаза.
— Боже, спаси Ирландию! — в его голосе прозвучало изумление. — Иисусе, ты только взгляни на это!
Шарп посмотрел туда, куда и Харпер и тоже вытаращил в изумлении глаза.
Казалось, что вся кавалерия мира собралась на склоне французского холма. Полк за полком французская кавалерия проходила между орудиями и выстраивалась на поле. Солнце ярко отражалось от полированных нагрудников и шлемов кирасиров. Позади кирасиров выстроились уланы, а дальше еще всадники. Все виды кавалерии собрались здесь: драгуны, карабинеры, гусары, егеря. Все выстроились в ровные шеренги позади кирасиров и улан.
Шарп навел на склон подзорную трубу. Пехоты он не заметил. Но ведь должна же быть пехота. Он внимательно разглядывал склон, но пехоты не было. Атака только кавалерией? А где же французские пушки? Кавалерия, в конце концов, должна заставить британскую пехоту выстроиться в каре, а это превосходные цели для пушек и пехотинцев, но сама по себе кавалерия неспособна уничтожить каре. Или французы считают, что сражение уже выиграно? Может Император решил, что британцы, побитые пушечным огнем, не смогут выстоять против кавалерии?
— Пехоты нет! — сказал Шарп Харперу и повернулся, чтобы предупредить о появлении кавалерии ближайший британский батальон, но офицеры батальона сами уже заметили угрозу и отдавали приказы своим людям встать на ноги и выстроиться в каре.
А тем временем кирасиры уже обнажили свои палаши. Солнце отразилось от них миллионами искр. Позади них в небо взметнулись красно-белые флаги на концах длинных копий. Харпер был впечатлен зрелищем. В древних гэльских легендах описывалось подобное. Кавалерия заполнила половину поля.
Вдоль сформированных британских каре скакали офицеры бригады, отдавая приказы некоторым батальонам отойти назад, и те неуклюже тронулись с места, будто огромная доска. Теперь фланги одного каре могли стрелять, не опасаясь попасть во фланги другого, а между каре остались широкие участки, так что кавалерия могла свободно войти между батальонами. Батареи королевской конной артиллерии поставили свои орудия на позиции и зарядили их снарядами. Они бы предпочли стрелять двойным зарядом, но их небольшие пушки могли не выдержать такого напряжения. Пушкари собрались позади каре, где уже стояла британская и голландская легкая кавалерия, которая будет ловить французских всадников, избежавших пушечных и мушкетных залпов.
Французские пушки продолжали стрелять, британцы теперь стояли в каре и теперь каждый снаряд или ядро, перелетавшие через гребень холма, находили себе цель. Шарп видел как ядро врезалось во фланг каре шотландцев. По меньшей мере десять человек упали, а возможно и больше. Еще одно ядро ударилось во фронт каре, прорубив кровавую брешь, которая, впрочем, быстро заполнилась.
— Ублюдки приближаются! — предупредил Харпер.
Кирасиры двинулись вперед. Позади них тронулись красные уланы в квадратных шапках и конные гренадеры в высоких черных киверах из медвежьего меха. Еще дальше позади них шли карабинеры в ослепительно-белых мундирах, эскадроны драгун и гусар. Всадники полностью покрывали склон холма, заслонив собой колосья пшеницы и ржи. Такого количества знамен, развевающихся плюмажей и ярких шлемов Шарп не видел за все время службы. Даже в Индии не было такого великолепия. Здесь собралась вся кавалерия империи. Шарп попробовал прикинуть количество, но их было слишком много. Солнце отражалось от тысяч палашей, копий, сабель, кирас и шлемов.
Кавалерия шла шагом. Так кавалерия и наступает; не в безумной гонке, а медленно идет, постепенно ускоряясь, а в последний момент тяжелые лошади на полной скорости налетят на ряды врага. Если лошадь подстрелят в последние несколько метров, то человек и лошадь по инерции все равно врубятся во фронт каре. Шарп уже видел такое; он скакал позади германцев в Гарсиа-Фернандес и видел, как мертвая лошадь и ее умирающий всадник пробили насквозь французское каре. В брешь устремились остальные всадники, и в этот момент французы уже могли считать себя мертвецами.
Однако если каре выстоит и даст залп в нужный момент, такого не произойдет. В каждой стороне каре было четыре ряда. Первые два ряда встали на одно колено и прочно уперли мушкеты с примкнутыми байонетами в землю, сделав таким образом изгородь из острой стали. Вторые два ряда стояли наизготовку с мушкетами наперевес. Дав залп, первые две шеренги не будут перезаряжать оружие, а только сильнее упрут мушкеты в землю. Задние ряды будут стрелять, перезаряжать и снова стрелять, лошади не смогут преодолеть такое препятствие и будут отворачивать в стороны, попадая под огонь флангов каре.
Но даже одна мертвая лошадь может разрушить все эти теоретические выкладки. А когда одно каре сломает строй, то люди побегут искать спасение к другому каре, всадники последуют за ними и позволят бегущим пехотинцам сломать строй второго каре. И вот тогда начнется бойня.
— Тупой ублюдок ошибся! — с ликованьем сказал Харпер.
Командующий французской кавалерией выстроил своих людей в линию, но в линию такую широкую, что фланги кавалеристов могли обстреливать с Угумона и Ла-Э-Сент. Эти бастионы, лежащие перед британскими позициями как волнорезы все еще осаждала французская пехота, но у защитников ферм нашлись мушкеты и винтовки для такой соблазнительной цели как кавалерия, которой пришлось уплотнить ряды. Ряды кавалерии, более толстые в центре, еще больше утолщились, когда начали взбираться на британский склон и теперь они были больше похоже на колонну на марше, чем на атакующую шеренгу. Когда всадники приблизились к гребню холма, они еще сильнее уплотнились из-за угрозы фланговых батарей. Воздух был полон звуками бряцающей упряжи, хлопаньем ножен о бедра и топотом копыт.
Британские пушки заглушили все эти звуки. Первый залп дала батарея девятифунтовок на гребне холма. Снаряды глубоко врезались в спрессованную кучу лошадей. Второй залп был шрапнелью и Шарп услышал, как мушкетные пули ударяются о нагрудники кирасиров. Артиллеристы перезаряжали свои пушки в бешеном темпе, впихивая заряд в горячие стволы, когда уже звук рожка бросил кавалерию в легкий галоп.
— Огонь! — раздался последний залп из пушек. Шарп успел заметить спутанный клубок из лошадей и людей, затем они с Харпером развернулись и поскакали к ближайшему каре. Другие офицеры, стоящие на гребне холма, также поскакали на безопасные позиции.
Шарп и Харпер проскакали сквозь открытую брешь каре гвардейцев, которые сразу сомкнули ряды, пропустив двух стрелков. В тридцати ярдах перед каре батарея конной артиллерии поджидала врага.
Французы подъехали уже близко, но все еще были скрыты гребнем холма, наступила какая-то странная тишина. Французские пушкари, опасаясь попасть в собственную кавалерию, прекратили огонь, а ближайшие британские пушки не видели целей. Тишина была не полной, вокруг Угумона и Ла-Э-Сент раздавались выстрелы и крики солдат, а в восточной части долины стреляли орудия и все громче и громче раздавался стук копыт, но после окончания французского обстрела все равно казалось, что наступила тишина. Радость от окончания канонады была почти осязаемой. Люди, затаив дыхание, глядели на пустой пока гребень холма.
Где-то раздался звук рожка.
— Не стрелять, пока мусью не покажутся! — проскакал вдоль каре, где укрылись Шарп, Харпер, майор гвардии. — Пусть ублюдки подойдут так близко, чтобы можно было учуять запах чеснока! Прекрати улыбаться, Проктор! Ты здесь не для того, чтобы веселиться, а чтобы умереть за своего Короля, за свою страну, и в первую очередь за меня!
Харпер, которому понравилась речь майора, ухмыльнулся едва ли не сильнее, чем лыбились гвардейцы. Майор подмигнул Шарпу и продолжил.
— И не тратьте понапрасну порох! Вы ведь гвардейцы, это значит почти что джентльмены, так что ведите себя прилично!
И вдруг на гребне холма появились кавалеристы. Секунду назад никого не было, и вдруг кавалерия заполонила весь гребень, к тому же кирасиры ринулись во весь опор. Артиллерия между каре открыла огонь.
Стройную фигуру кавалеристов будто разрубили топором, когда сквозь нее прошло ядро. Пушкари прочистили стволы, забили заряд, пропихнули сверху снаряд со шрапнелью и отскочили, чтобы не попасть под отдачу.
— Огонь! — на этот раз залп шрапнелью снес не менее дюжины человек, а артиллеристы оставили свои пушки и укрылись внутри каре. Банники и запалы пушкари взяли с собой.
Но пушечным огнем кирасиров было не остановить. Они обогнули мертвых и умирающих и ринулись на британцев. Они поверили в себя, разгромив «красных германцев», а их генерал обещал, что между ними и брюссельскими шлюхами останется лишь горстка деморализованных «чертей», а сейчас они обнаружили, что это совсем не так. За гребнем холма стояли пехотные каре, враг был совсем не деморализован, а готов к бою.
Но все же они были кирасирами Императора, и если им удастся прорвать каре, то их ждет слава. Высоко над британскими батальонами развевались знамена и тот, кто их захватит, будет навеки вписан в историю Империи, поэтому всадники прокричали боевой клич и направили на британцев свои палаши.
— Первая и вторая роты! — при приближении врага майор отбросил шутливый тон. — Ждать моей команды! — он помедлил. Шарп уже слышал хрип лошадей, видел скрытые шлемами перекошенные лица кирасиров, и тут майор, наконец, приказал: — Огонь!
Фронт каре скрылся за мушкетным дымом, а лошади заржали от боли. Первые две шеренги, не перезаряжая мушкеты, уперли приклады в землю и каре ощетинилось изгородью из острой стали. Задние две шеренги перезаряжали с такой скорость, какую можно было ожидать от людей, чья жизнь зависела от скорости стрельбы.
Какое-то мгновение гвардейцы ждали, что какая-нибудь мертвая лошадь долетит до фронта каре и прорвет его, затем увидели за клубами дыма кирасиров. Они отвернули в сторону, разделившись на два потока. Лошади не врубились в каре, а свернули в бреши между каре.
— Огонь! — отдал команду офицер на фланге каре. Пуля попала лошади в грудь, она споткнулась и всадник, с открытым от страха ртом, перелетел через ее голову. Другого убитого кирасира невредимая лошадь тащила на стременах.
— Огонь! — снова дал залп фронт каре, на этот раз пули полетели в красных улан. Лошади улан тоже последовали за кирасирами по сторонам каре, в поисках безопасности, но это было совсем не безопасно, а напротив, они попадали под залпы нескольких шеренг. Но все же уланы были храбрецами и мечтали о том, чтобы принести Императору победу на остриях пик.
— Атакуйте! Атакуйте! — услышал Шарп призыв офицера улан и увидел группу всадников в красных мундирах, повернувших в сторону каре с копьями наперевес. — В атаку!
— Огонь! — прокричал команду майор, мушкетный залп смел группу атакующих улан и они смешались в клубок кричащих людей и лошадей. Когда рассеялся дым, Шарп увидел лишь одного улана, уползающего прочь от бьющих в агонии копытами лошадей.
— Огонь повзводно! — прокричал приказ гвардейский полковник.
— Цельтесь в лошадей, — призывал сержант, идя вдоль шеренги каре с внутренней стороны, — цельтесь в лошадей.
— Первый взвод! — крикнул другой майор, — Огонь!
Взводы в каре начали стрелять по очереди. Каждый залп добавлял дыма к уже плавающему перед лицом каре белому облаку, и вскоре на расстоянии нескольких ярдов было нельзя что-либо разглядеть. Другие каре уже совсем стали невидимыми за плотной завесой дыма. Шарп слышал их залпы и пронзительную музыку волынки где-то на западе. Из-за дыма появился какой-то улан и попытался в отчаянной попытке переломить сложившуюся ситуацию. Улан гнал на фланг каре, но выстрел капрала остановил его за три шага до того, как копье нашло себе цель. Два молодых лейтенанта с пистолетами поспорили на месячное жалованье, кто из них убьет больше французов. Сержант отвесил оплеуху гвардейцу, исподтишка отсыпавшему часть пороха, чтобы мушкет не так сильно лягался, и пообещал надрать ему задницу по-настоящему когда битва закончится.
Всадников становилось все больше и больше, но карабинеры и драгуны последовали в смертельные коридоры между каре за кирасирами и уланами. Атакующая шеренга разделялась на все более и более мелкие струйки кавалеристов в проходах между каре.
— Цельтесь в лошадей! — призывал майор своих людей.
Харпер упер приклад винтовки в плечо, прицелился в лошадь французского офицера, выстрелил и увидел, как животное рухнуло наземь. Попасть в лошадь было гораздо легче, а раненая лошадь сбрасывала человека с седла не хуже, чем пуля.
— Огонь! — снова раздался фронтальный залп. Лошадь заржала и споткнулась, а всадник, слетев с нее, треснулся головой в шлеме о колесо оставленной конными артиллеристами пушки. Лошадь в агонии била по земле копытами, поднимая в воздух комья земли. Сброшенный с лошади кирасир дергал за пряжки, пытаясь избавиться от тяжелой кирасы. Другой кирасир, лежа на спине, привстал, чтобы сбросить кирасу на землю и прямо перед ним в землю ним ударила пуля.
— Оставь этих жаб! — крикнул майор. — Они уже вне игры! Стреляйте в лошадей!
Шарп увидел, как кирасир от бессилия ударил палашом по пушечному стволу. У французов, как и британцев ранее, не было ничего, чем бы они могли привести пушки в негодность. Французский гусар выстрелил во фланг каре из пистолета и был тут же изрешечен ответным залпом целого взвода.
— Прекратить огонь! Фронтальные шеренги — перезаряжай! — вся атака уже устремилась в промежутки между каре; вся, кроме нескольких робких всадников, которые не стали устремляться в коридоры между каре, а повернули и отошли за гребень холма. Самые храбрые и удачливые французы уже проскочили между каре и оказались перед линией британской и голландской кавалерии. Они поняли, что им не устоять перед саблями, поэтому развернулись и поскакали обратно в долину, сулящую им безопасность. Подобно большой волне, накатывающейся на волнорез, масса кавалерии разделилась об волнорезы каре, и теперь, как и волна, откатывалась назад. Дым постепенно рассеивался и становилось видно, что и другие каре держали строй. Между каре в беспорядке лежали люди и лошади. Какой-то улан, шатаясь будто пьяный, брел в сторону гребня холма.
— Готовсь! — гвардейский полковник видел, что кавалеристы возвращаются, и хотел нанести им еще больший ущерб. Топот копыт раздавался уже довольно громко, затем в поле видимости появился первый всадник. — Огонь! — белый мундир карабинера стал красным. Лошадь рухнула на землю, кувыркнулась и сломала ногу своему наезднику. Другой всадник с перекошенным от страха лицом, вцепился в гриву своей лошади и попробовал прорваться сквозь стену огня. Шатающегося улана затоптали свои же всадники. Он жутко закричал, когда почувствовал, как копыто вонзается ему в спину.
— Огонь! — крикнул гвардейский лейтенант.
Между каре снова прошла волна кавалерии, на этот раз отступая. Шарпу показалось, что он заметил рыжеволосого человека в мундире маршала Империи, без шляпы, кричащего что-то своим людям. Лошади без всадников скакали в общей массе. Некоторые кавалеристы пытались схватить их за поводья и вскочить в седло.
— Огонь! — драгун с косицами чуть не перелетел через голову лошади, но каким-то образом удержался. Шарп уже чувствовал только запах крови и конского пота. Мундиры покрылись грязью. Глаза лошадей дико вращались, а дыхание стало громким и прерывистым.
Всадники исчезли также, как и появились. Когда проскакал последний французский кавалерист, британские артиллеристы выскочили из каре и метнулись к своим пушкам. Несколько пушек оставались заряженными шрапнелью, и нужно было лишь просунуть пальники и поджечь их, чтобы пустить вдогонку кавалерии несколько сотен мушкетных пуль. Пространство между каре было заполнено мертвыми и умирающими людьми и лошадьми, лежащими посреди колосьев ржи, втоптанных в грязь копытами.
— Как печально, — сказал гвардейский майор, протягивая Шарпу щепотку нюхательного табаку.
— Печально?
— Превосходные лошади! — майор, который был явно популярен среди своих людей, выглядел достаточно меланхоличным. — Столько лошадей погублено, но что можно еще ожидать от такого мясника, как Наполеон? Хотите щепотку?
— Нет, благодарю.
— Зря. Отлично прочищает легкие, — майор захлопнул табакерку и с силой вдохнул табак. Некоторые гренадеры выбежали из строя, чтобы обобрать французские трупы и майор крикнул им, чтобы сначала они пристрелили раненых лошадей. Кирасира с пулей в бедре оттащили внутрь каре. Гвардеец снял с раненого блестящий шлем с плюмажем из конского волоса и, одев на себя вместо кивера, начал кривляться перед строем каре. Солдаты подбадривали его веселым смехом.
— Полагаю, — улыбнулся майор, — что мусью снова начнут палить из чертовых пушек.
Но тут вдруг начали стрелять британские пушки. По звуку залпов Шарп понял, что стреляли двойными зарядами и бешеная скорость, с которой пушкари перезаряжали орудия, говорила, что французская кавалерия возвращается.
— Мой Бог! Ублюдкам этого мало! — недоверчиво сказал майор, затем увидел, что может подбодрить своих людей и закричал им: — Мадмуазель Лягуш хочет еще, ребята! Должно быть, в последний раз ей понравилось и теперь захотелось повторить!
Кавалерия действительно возвращалась, на этот раз их было еще больше. Теперь казалось, что вся кавалерия Франции устремилась на британские каре. Всадники перелетели через гребень, артиллеристы поприветствовали их шрапнельными снарядами и снова побежали прятаться внутри каре.
— Не стрелять! — крикнул майор, — подпустим их ближе, парни! Ждать!
— Огонь!
Мушкеты не промахнулись. Тяжелые пули ударили в лошадей и людей, пробивая кирасы и шлемы. Внутри каре офицеры ходили вдоль шеренг и подбадривали своих людей.
Всадники на этот раз были полны решимости прорвать каре, но лошадей невозможно заставить броситься на стену острых байонетов. К тому же теперь они соорудили дополнительную защиту из тел мертвых лошадей и людей. Новая атака, также как и первая, пошла в стороны от каре, но на этот раз уставшие лошади скакали медленнее. Оставшиеся в первую атаку без всадников лошади скакали вместе с ними, инстинкт заставлял их присоединиться к другим лошадям, хотя из-за этого они и попадали под орудийный и мушкетный обстрел.
Снова французы прошли до конца построений каре и обнаружили вражескую кавалерию. Но на этот раз, вместо того чтобы возвращаться сквозь перекрестный огонь флангов каре, несколько кирасиров свернули влево в поисках другого пути в долину. Они обнаружили лужайку позади гребня холма и поскакали вдоль нее, направляясь на открытый фланг. Однако лужайка затем шла под гору и насыпь была слишком крутой и мокрой, чтобы лошадь смогла на него взобраться, поэтому французам пришлось снова выбирать другую дорогу в обход.
На насыпи появилась британская пехота. Эти красномундирники были свежие, их поставили противостоять возможной фланговой атаке, чего не случилось, и теперь они обнаружили на расстоянии мушкетного выстрела беспомощного врага и открыли огонь. Они давали залп за залпом вниз по насыпи, стреляя без всякой жалости, пока не осталось ни одного человека, и только затем спустились к грудам кричащих и стонущих людей. Спустились не для того, чтобы помочь им, а чтобы обобрать.
Вторая атака закончилась также, как и первая, но французы были храбры, их вел храбрейший из храбрых, вот почему они вернулись. Пушки дали последний залп перед тем как атака достигла каре, в этот раз Шарпу удалось за дымом увидеть как всадники падают, будто скошенные колосья. Мушкеты вновь отбросили их назад, и снова кавалерия повернула в стороны. Это было какое-то безумие. Шарп смотрел на это в полном изумлении, даже не снимая с плеча винтовку. Французы методично уничтожали собственную кавалерию, снова и снова пуская ее в атаки на каре.
Кавалерия снова отступила и снова пушкари вышли из каре к своим пушкам. По склону взобрались французские вольтижеры, но их было слишком мало, чтобы они могли что-то сделать против каре. Между атаками кавалерии снова открыли огонь французские пушки, и вред от них был больше, чем от всей кавалерии. Но при очередной атаке кавалерии им пришлось опять прекратить огонь. После каждой атаки несколько гвардейцев выходили из каре и тащили обратно добычу: позолоченную офицерскую саблю, пригоршню монет, серебряную трубу с прикрепленным флажком. Сержант снял с мертвого драгуна шлем, чтобы отодрать кусок леопардовой шкуры, но бросил его, увидев, что это всего лишь окрашенная под леопарда ткань. Другой сержант засмеялся, увидев в петлице мертвого генерала букетик засохших фиалок.
Шарп с Харпером воспользовались паузой между атаками и вышли из каре. Другие офицеры штаба ездили между каре и мимо груд мертвых французов, чтобы узнать как дела у других батальонов. Шарп и Харпер искали их бывший батальон, и наконец заметили желтое знамя личных волонтеров Принца Уэльского среди клубов дыма. На знамени было вышито изображение орла, чтобы увековечить трофей, захваченный Шарпом и Харпером у Талаверы. Когда они подъехали к ним, красномундирники приветствовали их.
— Вы не возражаете, если мы постоим тут? — спросил Шарп Форда.
Форд явно был обеспокоен причинами, по которым Шарпу вздумалось отыскать его батальон, но не мог просто отказать ему, поэтому лишь неохотно кивнул. Полковник снял очки и начал протирать их поясом, но почему-то все равно через них все виделось как в тумане, наверное, подумал Форд, из-за того, что все вокруг было в пороховом дыму. Майор Вин взглянул на стрелка, опасаясь, что Шарп сейчас начнет снова командовать, подобно тому как он поступил при Катр-Бра.
Питер д`Аламбор все еще был даже не ранен. Он улыбнулся Шарпу.
— Что за бредятину вытворяют французы? Они что, собираются атаковать нас тут до утра?
Французы повторили «эту бредятину» еще раз и снова ничего не добились. Они пришли сюда в надежде на то, что британцы уже отступают, но хотя уже и поняли, что это ошибка, все равно почему-то не прекратили свои самоубийственные атаки. Они атаковали снова и снова, и снова и снова мушкетный огонь останавливал уставших лошадей. Близко с Шарпом, между личными волонтерами Принца Уэльского и Германским королевским легионом, французский гусар снимал с убитой лошади дорогое седло, не желая оставлять его. Оба каре не удосужились пальнуть в него. Подпруга была зажата телом лошади, но, в конце концов, офицер высвободил ее. Германцы ироническими возгласами и аплодисментами поздравили его. Офицер пошел назад со своей ношей. Две лошади без всадников подскакали к тыловой шеренге каре батальона Форда, но никто не вышел, чтобы забрать такие трофеи, хотя за захваченную вражескую лошадь полагалась награда. Раненый кирасир снял нагрудник и похромал на юг.
— Эй! Французишка! Возьми лошадь, дурень! — прокричал ему рядовой Клейтон.
— Какого дьявола они упорствуют? — спросил Шарпа Гарри Прайс.
— Из гордости, — Шарп даже не подумал перед ответом. Это были французские кавалеристы, и они не отползут назад, признав поражение. Шарп вспомнил похожую же ситуацию, в которой побывал сам; в Бадахосе британскими телами уже был заполнен ров, а пехота все равно атаковала брешь. В конце концов, эта безрассудная гордость принесла победу, но сегодня изможденные лошади и всадники не смогут сотворить подобное.
Шарп подвел лошадь поближе к легкой роте. Веллер был жив, также как и Дэниель Хэгмэн и Клейтон.
— Как оно, парни?
Их рты пересохли от скусывания патронов, губы потрескались пороха, а на почерневшем от дыма лице пот оставлял грязные разводы. Ногти кровоточили от кремней, но они ухмыльнулись и поприветствовали Шарпа, протянувшего им флягу с ромом. Сержант-знаменосец Хакфилд раздавал запасные кремни тем, у кого они истерлись или сломались от частого огня.
— Теперь я знаю, что чувствуют помещики, — заявил Хэгмен Шарпу.
— Это ты о чем, Дэн?
— Ну, когда загонщики гонят на них дичь, а богатым подонкам только остается, что прицеливаться и стрелять. Разве сейчас не то же самое? Ну вот. Эти тупые подонки видно целый день собираются строиться так, чтобы я мог бить любого без помех.
Потому что пока французская кавалерия окружала каре, смертоносная французская артиллерия не могла вести огонь по красномундирникам.
Всадники снова атаковали, хотя и люди и животные уже жутко устали. Масса кавалерии подошла ярдов на шестьдесят к батальону и остановилась возле покинутой батареи. По высоко вздымавшимся бокам лошадей ручьями тек пот, но кавалерия упорно не желала отказываться от попыток прорвать строй пехоты. Грубая сила не помогла, так может попробовать взять хитростью? Поэтому каждые несколько минут группа всадников рвалась вперед в надежде спровоцировать залп передней шеренги. Если бы такая хитрость удалась, то у оставшихся всадников появился бы шанс атаковать врага, оставшегося с незаряженным оружием. Уланы длинными пиками легко пробьют бреши, если перед ними будет стоять солдат лишь с коротким байонетом; другое дело, когда у солдата в руках заряженный мушкет.
Но британцы были слишком опытны, чтобы попасться на такую уловку. Они просто выкрикивали в адрес французов ругательства. Некоторые французы пробовали перехитрить таким образом другие каре, в надежде что у тех дисциплина послабее. Это был пат, выражаясь шахматным языком. Кавалерия не могла отступить из гордости и не могла атаковать, поэтому они стояли на грани досягаемости мушкетного залпа и пытались спровоцировать пехоту на залп. Сотни французов были мертвы или умирали, но еще сотни оставались в седлах. Изредка какой-нибудь офицер начинал атаку с группой всадников, но всякий раз мушкетные останавливали их и патовая ситуация возвращалась.
— Не стрелять! Не стрелять! — закричал вдруг д`Аламбор задней шеренге каре. — Расступись!
Три всадника проскакали в образовавшийся проход и оказались внутри каре. Шарп, повернувшись в седле, увидел герцога Веллингтона, кивнувшего в знак приветствия полковнику Форду, который тут же начал лихорадочно протирать очки. Шарп взглянул на французов: они стояли в опасной близости, но не пытались атаковать. Двое улан, недовольные ситуацией, метнули свои пики, но они, разумеется, не долетели до британцев. Красномундирники пригласили их подойти и забрать свои игрушки. Другой улан ткнул острием копья в запальное отверстие пушки, но ничего не сумел сделать.
— Теряют время, — прямо позади Шарпа раздался голос герцога.
Шарп повернулся и увидел, что герцог обращается к нему.
— Да, сэр.
По лицу герцога нельзя было ничего прочитать. Он потерял большую часть кавалерии в той дурацкой атаке, некоторые его союзники убежали прочь и у него осталась едва ли половина из тех людей, что были утром, но он выглядел спокойным и даже невозмутимым. Он даже изобразил что-то похожее на улыбку; в знак признания того, что они воюют вместе уже столько лет.
— Ну, что вы о нем думаете? — спросил герцог.
Ясно было, что герцог имеет ввиду Императора.
— Я разочарован, — коротко ответил Шарп.
Ответ удивил герцога.
— Возможно, он вас еще удивит. Он просто проверяет, на что мы способны, но рано или поздно начнет настоящую атаку, — герцог взглянул на ближайших французов. — Отлично выглядят эти дьяволы, не так ли?
— Да, сэр.
Герцог вдруг рассмеялся, удивив Шарпа.
— Я только что был в другом каре, и майор велел своим людям корчить рожи этим разбойникам! Поверить не могу. Корчить рожи! Может нам записать эту команду в устав, — он снова рассмеялся, затем спросил у Шарпа. — Сильно вас загружает работой Принц?
— Он уволил меня, сэр.
Герцог недоверчиво взглянул на Шарпа, затем снова громко хохотнул, так что некоторые солдаты удивленно взглянули на своего главнокомандующего.
— Я всегда считал, что он дурак, раз выбрал вас. Я говорил ему, что вы слишком независимы, но он не слушал меня. В таком возрасте юнцы всегда считают, что все знают лучше всех, — герцог снова взглянул на французов, которые все еще не выказывали намерений атаковать.
— Ваша светлость, — Шарп не смог удержаться, чтобы не задать этот вопрос. — Что известно о пруссаках, сэр?
— Их кавалерийские пикеты уже в пределах видимости, — очень спокойно ответил герцог, как будто он и не опасался весь этот день, что пруссаки предадут его. — Боюсь, что их пехоте понадобится некоторое время, чтобы дойти до нас, но, по крайней мере, их авангард уже виден, — герцог повысил голос, чтобы все каре слышало его слова. — Нужно немного продержаться. Благодарю вас за гостеприимство, Форд!
Он поскакал к задней шеренге каре, сопровождаемый двумя офицерами. Несколько французов погнались было за герцогом, но быстро поняли, что их уставшие лошади вряд ли догонят свежего скакуна Веллингтона.
— Правый ряд! Готовсь! — это был д`Аламбор, он предостерегал о группе французов, делавших последнюю попытку оправдать такие потери и прорвать каре.
В очередной раз выстрелили мушкеты, шомпола зазвенели в стволах, и снова сквозь дым рванулось пламя от выстрелов. Где-то вдали гусар выкрикивал имя любимой. Лошадь шла в сторону склона, хромая на заднюю ногу, из которой текла кровь. Попона с вышитой на ней вензелем «N » валялась на земле. Рядом с лошадью бежала собака и выла как от боли, хотя не была ранена. Она звала своего хозяина, который остался лежать где-то здесь. Кирасир, озлобленный неудачей, ударил палашом по пушечному стволу, но кроме звука молотка, бьющего по наковальне, он ничего не добился. Кирасир развернул лошадь и направился на юг.
Французская кавалерия была побита и, подобно волне, накатывавшейся на берег, схлынула обратно в долину. Они ехали медленно, окровавленные и перепачканные.
Французские пушки, убившие сегодня больше всего людей, продолжили свое дело.

Глава 18

Прусский конный разъезд уже достиг Плансенуа, деревеньки, находящейся всего лишь на расстоянии пушечного выстрела от правого фланга французов. Далеко к востоку от Плансенуа французские офицеры уже могли разглядеть колонну прусской пехоты.
Появление людей Блюхера означало провал стратегии Императора, разделить армии не удалось. Однако их связь была еще слишком тонка, а пруссаки еще не развернулись в наступательный порядок, а шли маршевой колонной. Чтобы развернуться в атакующую линию им понадобится не менее четырех часов, и за эти четыре часа Император должен разбить британцев и повернуться к пруссакам.
Было совершенно необходимо полностью уничтожить британцев. Атака корпусом пехоты провалилась, маршал Ней лишил Императора кавалерии в бесполезных безумных атаках на британские каре, и теперь Наполеон решил лично внести порядок в эти хаотичные атаки. Огромная часть его армии еще не вступала в бой, и среди них была элита его армии. Личная Гвардия Императора.
В Гвардию мог вступить не любой, а только тот, кто участвовал в сражениях. Гвардейцам платили больше, чем другим войскам и лучше экипировали. Но от них и ждали больше, и гвардейцы больше и выполняли. Гвардия никогда не терпела поражений. Другие французские войска возмущались гвардейскими привилегиями, однако когда в атаку шли гвардейцы, победа была обеспечена. Все гвардейцы носили усы и косицы, а в ушах серьгу как признак своего превосходства. А чтобы быть гвардейским гренадером, человек должен быть ростом не менее шести футов, элита элит.
Их называли «бессмертные», они были беззаветно преданы Императору и воевали за него яростно. Когда Император отрекся и был сослан на остров Эльба, гвардию расформировали. Но свои знамена они не сдали, гвардейцы их сожгли, пепел высыпали в вино и выпили его. Некоторые из «бессмертных» ушли с Императором в изгнание, но теперь они вернулись, встретились со старыми товарищами по оружию и получили новые знамена и орлов. Гвардия была элитой, непобежденной, бессмертной и именно она нанесет последний смертельный удар по британцам.
Но не сейчас. Было шесть часов, оставалось всего три часа светлого времени, пруссаки были далеко от места сражения, и Император решил еще больше ослабить британцев. Он приказал Гвардии строиться позади Ла-Бель-Альянс, но не наступать. Затем, оглядев задымленную долину, он пристально посмотрел на ферму Ла-Э-Сент. Она была как кость в горле. Стрелки, укрывшиеся за стенами фермы, могли обстреливать фланги любой французской атаки и защищать батареи в середине британских позиций. Ферму надо во что бы то ни стало захватить, тогда британская оборона ослабнет еще сильнее и настанет время гвардейцам нанести свой победный удар.
В битву вмешался Император, и теперь британцы узнают как он может сражаться.

* * *

По всей британской линии молотили французские пушки, убивая и раня людей. Британским батальонам приказали лечь, но французские пушкари уже пристрелялись и их снаряды часто перелетали гребень холма, собирая кровавый урожай среди англичан. Британские пушки были разбиты вдребезги; стволы слетели с лафетов, а колеса превратились в щепки, пороховая вонь от горящих телеги с боеприпасами смешивалась с запахом крови.
Вот так и сражается Император. Пушки, пушки, пушки, а когда британцы не смогут переносить смертельные потоки металла, он пошлет им смерть в лице своих «бессмертных».

* * *

От выстрелов пушек дрожал воздух. Шарп, оставив свою кобылу Харперу, прошел к гребню холма, где звуки залпов тяжелых французских пушек били почти как и сами ядра. Снаряд врезался в гребень, подняв в небо фонтан грязи, перелетел через гребень и упал где-то позади. За двадцать два года сражений Шарп не помнил такой канонады и никогда ранее не дышал воздухом с такой концентрацией дыма. Он как будто стоял перед открытой дверью какой-то гигантской печи.
У него над головой пронесся снаряд, отмечая свою траекторию струйкой дыма от запала. Снаряд перескочил гребень холма ярдах в десяти-двенадцати от Шарпа. Справа от него, где шла в бесполезную атаку французская кавалерия, склон холма был заполнен мертвыми людьми и лошадьми. Желтая собака тащила в зубах чьи-то кишки, но лошадиные или человечьи, Шарп не знал.
Позади месива кавалерии Шарп видел пробивающиеся сквозь дым всполохи огня от горящей фермы Угумон. Слева ничего нельзя было рассмотреть из-за дыма. Позади самого Шарпа лежали красномундирники, снова выстроенные линии, и у него возникло странное ощущение, что он единственный человек на поле боя.
Затем он в дыму рассмотрел в долине людей; тысячи людей, стрелков, французов, просто толпу вольтижеров, бегущих россыпью вперед. Шарп понял, что французы решили кроме изматывающего пушечного огня добавить и плотный мушкетный огонь. Он повернулся и закричал.
— Вольтижеры идут!
Легкие роты британцев побежали к склону, но их было слишком мало. Д`Аламбор убеждал Форда выделить вторую роту батальона, а первую роту послал с Гарри Прайсом. Прайс сам был стрелком, и прекрасно знал, что нужно делать, но даже все стрелки в армии Веллингтона не справились бы со столь превосходящими силами французских вольтижеров. Позади вольтижеров шли остатки французской кавалерии, чтобы противостоять возможной атаке британской кавалерии на ряды вольтижеров.
Питер д`Аламбор привел с собой две роты и когда они развернулись в боевой порядок, прошел к Шарпу. Двое офицеров прошли до середины склона и смотрели на огромное количество вражеских войск.
— Не очень ободряющее зрелище, — тихо сказал д`Аламбор.
Уже раздались первые мушкетные залпы, но на каждый британский выстрел ответили два или три французских. Слева от Шарпа несколько стрелков сдержали их на полминуты, но французов было слишком много и «зеленым курткам» пришлось отступить, оставив позади трех погибших сослуживцев.
Людям д`Аламбора приходилось тяжело.
— Нам надо отвести их за гребень! — сказал он Шарпу, инстинктивно ища у него поддержки.
— У вас нет выбора, Петер, — Шарп стоял на колене с винтовкой, прижатой к плечу. Он выстрелил во французского сержанта, но из-за дыма не увидел, попала ли пуля в цель и начал перезаряжать винтовку. В сотне ярдах справа от Шарпа передовая линия французов уже была у гребня холма. Две роты, что привел Питер д`Аламбор, все еще сдерживали французов по фронту, но скоро их должны обойди с флангов, и действительно, только лишь Шарп выстрелил в очередного стрелка, он увидел, как голубые мундиры заставили отступить часть роты Гарри Прайса. Мимо Шарпа уже свистели пули, французов явно привлекла цель из двух офицеров.
Шарп перезарядил винтовку, отбежал на несколько шагов вправо, встал на колено, и начал выискивать вражеского офицера.
— О, Боже! — охнул д`Аламбор.
— Что такое?
— Черт возьми! — выругался он скорее от гнева, чем от боли. В д`Аламбора попала пуля и он даже сделал шаг назад от удара, но удержался на ногах, хотя пуля попала ему в правое бедро. Он зажал рану рукой, кровь сочилась у него между пальцев.
— Я в порядке, — сказал он Шарпу, — даже и не больно. — Он попробовал сделать шаг и чуть не рухнул. — Со мной все в порядке. — Лицо капитана было бледным.
— Я помогу! — Шарп подхватил д`Аламбора под руку и то ли повел, то ли потащил его вверх по склону.
У д`Аламбора с каждым шагом вырывался стон.
— Со мной все нормально. Оставь меня.
— Заткнись, Дэлли!
Харпер увидел их, когда они зашли за гребень холма, и поскакал к ним, держа в руке поводья лошади Шарпа.
— Отведи его к хирургам! — сказал Шарп ирландцу, — затяни рану поясом! — д`Аламбору, хлопнул лошадь по крупу и побежал обратно к месту перестрелки.
Французы давили по всей долине. А еще к Ла-Э-Сент шла колонна французской пехоты, но это уже не было заботой Шарпа. Его заботой были войска, которые прямо сейчас были перед ним и, снова превратившись в стрелка, Шарп встал на одно колено и начал высматривать вражеских офицеров или сержантов. В сотне ярдов от себя он заметил человека с висящими на боку ножнами и выстрелил. Когда дым очистился, человека уже не было видно.
Гарри Прайс отступал вверх по склону.
— Где Питер? — спросил он.
— Его ранило в ногу! Ничего опасного.
— Это все очень серьезно, сэр! Я потерял десятерых, может и больше!
— Отступай. Как зовут нового командира легкой роты?
— Мэтью Джефферсон.
Шарп сложил ладони рупором и прокричал.
— Капитан Джефферсон! Отступайте!
Джефферсон помахал рукой в знак того, что понял, и приказал сержанту Хакфилду просвистеть стрелкам приказ к отходу. Красномундирники побежали к гребню холма, там остановились, и дали последний несильный залп по французским вольтижерам. Позади гребня взорвался снаряд, окатив Джефферсона землей. Рядом с Шарпом пронеслось ядро, он даже почувствовал, как его обдало ветром. Свист же мушкетных пуль раздавался постоянно. Шарп подождал пока рота Гарри Прайса перейдет за гребень, и они с Прайсом тоже побежали.
Некоторое время они бежали вместе, затем Прайс споткнулся, упал и закашлялся. Шарп повернулся к нему, думая, что его ранило, но он просто запнулся о свои новые шпоры.
— Выкинь ты эти долбанные штуки, Гарри!
— Мне они нравятся, — сказал Прайс и снова споткнулся. Справа и слева от них батальоны уже вставали на ноги и формировались в четыре боевые шеренги. Они не могли сражаться лежа на земле ни против французских стрелков, ни против французской кавалерии, которая уже достигла подножия холма, а строй в четыре шеренги обеспечивал лучшую защиту против кавалерии, чем строй в две шеренги. Но это также означало, что пушечное ядро будет убивать вдвое больше людей в строю.
Но другого выхода не было.
Французские стрелки распределились по гребню холма и обстреливали батальоны. Оставшиеся британские пушки стреляли по ним картечью, но вольтижеры стояли не плотными рядами, а рассеялись по всему гребню, поэтому пушечный огонь не мог нанести им большие потери. Вражеские стрелки полностью овладели гребнем холма, а британским стрелкам, которых было слишком мало, оставалось лишь влиться в шеренги своих батальонов. Каждые несколько минут, когда вольтижеры слишком уж близко подходили к британцам, тот или иной батальон выходил вперед и оттеснял их обратно. Залп целого батальона сметал их с гребня холма, но они снова возвращались, с долины им быстро приходило подкрепление.
Кавалерия могла бы очистить гребень холма от вольтижеров, но герцог потерял всю свою тяжелую кавалерию и у него остались лишь его элитные всадники, германская и британская легкая кавалерия, чтобы прикрыть отступление в случае катастрофы. Также у него оставалась голландская кавалерия и он приказал Принцу Оранскому послать ее вперед. Они выступили вперед с обнаженными саблями.
— От вас требуется только очистить гребень! — приказал им помощник герцога, — не надо героизма. Доскачите до гребня и покромсайте чертовых вольтижеров!
Но голландская кавалерия отказалась идти в атаку. Они сидели в седлах, потупив глаза и словами их было невозможно заставить ринуться в эту мешанину грязи, огня и металла. Принцу доложили об их трусости, но он сделал вид, что не слышит. Он внимательно смотрел в сторону фермы Ла-Э-Сент, которую осаждали превосходящие силы французов. Британские орудия на гребне холма возле вяза стреляли во французов снарядами, а батарея гаубиц — шрапнельными зарядами, но французская пехота, казалось, не обращая внимания на потери, все ближе подходила к стенам фермы. Сад фермы был уже захвачен и французы уже привезли пушки, чтобы обстреливать здания фермы.
Принц понимал, что центр обороны герцога будет открыт для мощной атаки, если ферма падет. Вдруг он понял, как можно предотвратить это. Ему в голову пришла великолепная идея. Она затмит память о «красных германцах» и трусость голландской кавалерии. Принц увидел шанс завоевать славу. Он спасет ферму, удержит центр обороны и выиграет сражение.
— Ребек!

* * *

В восточной половине долины, в том месте, откуда при первом появлении французов бежал голландско-бельгийский батальон, стоял в каре первый батальон 27-го полка и подвергался жестокому обстрелу. Это были ирландцы, и их единственной защитой от французских пушек была дымовая завеса, которую создали сами же французы, но французские артиллеристы уже пристрелялись, и даже стреляя вслепую, точно укладывали ядра в ряды ирландцев. Их полковник приказал выдать дополнительную порцию рома, но им ничего не оставалось делать, как стоять и умирать, и ирландцы стояли и умирали.
Они могли бы развернуться в линию, но императорская кавалерия была где-то рядом, и ирландцам приходилось стоять в уязвимом для пушек каре, представляя собой огромную жирную мишень для артиллеристов и вольтижеров, которые уже заполонили и восточную часть долины также, как до этого заполонили и западную.
Некоторые вольтижеры, опасаясь, что победа французов и преследование не позволят им пограбить британцев, начали поиски добычи прежде, чем рухнет британская линия обороны. Мертвые и раненые британские кавалеристы валялись в долине повсюду, и хотя у многих из них карманы были уже обысканы ранее, у вольтижеров было много времени, чтобы проверить потайные места в мундирах или в шлемах, где часто прятали золотые монеты. У некоторых французов были клещи, которыми они выдирали отличные белые зубы британских офицеров. Парижские дантисты неплохо платили за них.
Один удачливый француз нашел тело британского кавалериста и снял с него пару прекрасных кожаных сапог. Первым делом он снял с них шпоры и стянул правый сапог. Британец вдруг вздрогнул и громко вскрикнул.
— Тьфу ты, напугал меня! — сказал французский вольтижер.
— Бога ради, убей меня! — по-английски сказал лорд Джон Розендейл.
— Лежи спокойно, — сказал по-французски вольтижер и стянул дорогие сапоги с его светлости. Он заметил, что и бриджи англичанина были великолепные и, хотя на правом бедре были разрезаны и залиты кровью, они все еще оставались пригодными и вольтижер начал стаскивать и их тоже. Лорд Джон стонал от боли в сломанной правой ноге с каждым рывком.
— Ну и шумный ты, приятель! — вольтижер скрутил бриджи в комок и запихнул в карман мундира. Затем, опасаясь, что крик раненого может привлечь совсем ненужное внимание сержанта, француз демонстративно зарядил мушкет и, даже не прицеливаясь, выстрелил сторону ирландцев.
— Убей меня! Пожалуйста! — сказал по-французски Розендейл, — умоляю!
— Я не собираюсь тебя убивать! — сказал вольтижер. — Я не могу, это неправильно! Я даже зубы твои не могу забрать, — француз сочувственно пожал плечами и пошел искать другую добычу.
Лорд Джон застонал от заполнившей его боли.

* * *

Питер д`Аламбор лежал на перевернутой телеге, служившей для хирургов столом, деревянные доски телеги пропитались кровью, а руки хирурга от крови казались морщинистыми.
— Вы готовы, майор? — у хирурга был сильный акцент, выдававший уроженца западных графств.
— Да, готов, — д`Аламбор отказался и от рома, который предлагали в качестве наркоза, и от куска кожи, который прикусывали, когда боль становилась нестерпимой. Ему было важно показать, что он не боится боли.
— Кости не сломаны, — сказал хирург, — и рана не такая уж опасная, вам повезло, майор. Держи его ногу, Бейтс. — Ассистенты уже удалили пояс, которым д`Аламбор перетянул рану и разрезали его дорогие бриджи, которые Петер надел специально на бал у герцогини. Хирург пальцами вытер кровь с краев раны и сказал: — Это вполовину не так больно, как рожать ребенка, так что не ропщите, майор, — он сунул сигару в рот и взял покрытый кровью щуп.
Боль огнем пронзила бедро д`Аламбора. Хирург нащупывал пулю в ране длинным металлическим прутом. д`Аламбор боялся закричать, он видел, как солдату из его собственного батальона ампутировали ногу и тот не издал ни звука, когда огромной пилой перепиливали его бедро. Кроме того, рядом стоял Харпер и д`Аламбору было бы стыдно проявить слабость в его присутствии.
— Ага, вот она, маленькая гадина! — пробурчал хирург, — вы чувствуете, майор?
Д`Аламбор ничего не чувствовал, кроме сильной боли, но хирург явно царапал по пуле своим щупом.
— Уже не долго, — весело сказал хирург, затем сделал большой глоток рома. — Сейчас будет больно, майор.
— Боже, — д`Аламбор не смог сдержать возгласа, но не дергался, пока хирург копался в его ноге. Неподалеку взорвался снаряд, и над их головами пронеслось несколько осколков.
— Вот она! — хирург держал пулю щипцами. — Протяните руку! Ну, парень, протяни же руку! — д`Аламбор послушно протянул руку и хирург положил ему в ладонь маленькую окровавленную пулю. — Я только извлеку то, что осталось от ваших бальных штанов и вы снова заскачете как кузнечик.
Пока от раны отрывали куски ткани было больно, затем к бедру д`Аламбора приложили что-то прохладное. Лоб был покрыт потом, но он знал, что худшее уже позади. Он вытер пулю о мундир и спрятал в карман. «Такая маленькая, не больше ногтя», — подумал он.
Ассистенты забинтовали его бедро и помогли слезть с телеги.
— Вам неплохо бы отдохнуть, — сказал хирург, вытирая руки об свой фартук, хотя тот был уже пропитан кровью. — Идите к рощице, майор, отдохните там.
— Нет, — д`Аламбор попробовал походить и обнаружил, что может хромать без особой боли. — Благодарю вас, но отдыхать мне некогда.
Но хирург уже не обращал на него внимания. На телеге уже лежал солдат с оторванной рукой и тремя ребрами, торчащими из грудины. Харпер подвел лошадей.
— А почему бы и не отдохнуть, мистер д`Аламбор?
— Я возвращаюсь в батальон, Харпер.
— Вы уверены, что сможете?
— Да просто кусок мяса вырвало, ничего серьезного.
— Но ведь больно.
Когда Харпер помогал д`Аламбору усесться в седло, тот чуть не закричал от боли.
— Ну, вам ли не знать, — ответил он, с трудом сохраняя самообладание.
— Это забавно, — ответил ирландец, — но у меня никогда не было серьезных ранений. Вот мистеру Шарпу постоянно достается, а мне, должно быть, везет.
— Вот и не искушай судьбу, — сказал д`Аламбор.
— Учитывая, что судьба сделала с Ирландией, на меня одного ее уже не хватит, — засмеялся Харпер. — Значит, долг зовет?
— Да, долг, — д`Аламбор знал, что может покинуть поле боя, и никто не сможет его обвинить в трусости, но в свое время он видел как один офицер вернулся на поле боя после того как ему ампутировали. д`Аламбор возвращается, потому что он офицер и это его долг. Он подавил страх, улыбнулся и поскакал к склону.

* * *

Майор Вин был убит французской пулей, попавшей прямо ему в глаз. Он прохрипел что-то и упал с седла позади полковника Форда. Полковник с ужасом уставился на его лицо, на котором возникла жуткая красная дыра.
— Майор Вин! — нервно позвал Форд.
Труп, разумеется, не пошевелился.
Форд попытался припомнить имя майора.
— Эдвин? — снова позвал он. А может, Эдвард? — Эдвард? — но Эдвин Вин молчал и не шевелился. На то место, где должно было быть лицо, села муха.
— Майор Вин! — резко сказал полковник, как будто приказ мог его воскресить.
— Он готов, сэр, — сказал сержант-знаменосец, затем, видя непонимание полковника, доложил, как следует: — Майор мертв, сэр.
Форд нервно улыбнулся и с трудом подавил крик. Он еще не знал этого, но примерно четверть людей из его батальона к этому времени были мертвы или тяжело ранены. Полковой сержант-майор Макнирни был выпотрошен ядром, которое убило еще двоих и оторвало руку третьему.
Дэниел Хэгмен получил пулю в легкие и теперь кашлял кровью, когда пытался говорить. Шарп встал на колени перед ним и взял за руку.
— Мне жаль, Дэн. — Шарп знал Хэгмена дольше всех в своей легкой роте. Старый браконьер был отличным солдатом, умным, веселым и преданным другом. — Я отведу тебя к хирургам, Дэн.
— В задницу хирургов, мистер Шарп, — сказал Хэгмен и замолчал. Шарп закричал двум людям из оркестровой партии, чтобы они несли его к хирургам, но Хэгмен уже умер.
Сержанту Хакфилду пулей оторвало палец на левой руке. Он тупо уставился болтающийся на куске кожи палец, но отказался покинуть строй и отрезал палец ножом, а капитан Джефферсон замотал рану куском ткани. Рядовой Клейтон дрожал от страха, но стоял в строю и смотрел на французских стрелков, скопившихся на гребне холма. Рядом с ним рядовой Веллер вспоминал свои детские молитвы, но, хотя его детство было не так уж давно, не мог припомнить ни одной.
— О, боже! О, боже! — это все, что он вспомнил.
— Бог не поможет! — сказал Клейтон и присел, пуля попала ему прямо в кивер.
— Эй, там, стоять смирно! — закричал сержант Хакфилд.
Клейтон поправил кивер и пробормотал ругательство в адрес сержанта.
— Нам надо пойти в атаку, — сказал он, после того как в очередной выразил мнение о матери сержанта.
— Наступит время, и атакуем, — Чарли Веллер был уверен в победе.
Еще одна пуля пролетела в дюйме от головы Клейтона. Он беспомощно дрожал.
— Чарли, если меня убьют, позаботься о Салли. — жена Клейтона, Салли, по общему признанию была самой красивой женой в батальоне. — Ты ей нравишься, — объяснил Клейтон свои слова.
— Все с тобой будет нормально, — Чарли Веллер при мыслях о Салли почувствовал возбуждение, несмотря на то, что над его головой свистнула пуля.
— Боже, ну когда это кончится! — Клейтон повернулся и взглянул на офицеров. — Черт возьми! Майора Вина убило! Так ублюдку и надо.
— Смотреть вперед, рядовой Клейтон! — прикрикнул сержант Хакфилд, дотронулся до лежащей в кармане библии и взмолился, чтобы у французов кончились патроны.
Полковника Джозефа Форда чуть не стошнило, когда он попробовал стереть мозги майора Вина со своих бриджей. Форд чувствовал себя ужасно одиноко; одного майора убило, другого ранило и он ушел к хирургам, а вокруг него и его драгоценного батальона все было покромсано в куски снарядами. Он снял очки, начал протирать их поясом и только сейчас заметил, что и они тоже все забрызганы мозгами и кровью майора Вина. Форд сглотнул и понял, что его вот-вот вырвет.
— Это, конечно, не мое дело, — раздался за спиной Форда чей-то голос, — но я бы продвинулся вперед на пятьдесят шагов, дал залп, и отступил обратно.
У Форда от неожиданности даже исчез приступ тошноты, он нацепил так и оставшиеся непротертыми очки и увидел подполковника Шарпа. Форд хотел что-то ответить, но не смог выдавить ни слова.
— С вашего разрешения, разумеется, — тактично продолжил Шарп.
Форд от страха не мог раскрыть рта и лишь кивнул.
— Южный Эссекский! — от громкого клича Шарпа ближайшие к нему солдаты вздрогнули. Неважно, что он назвал их старым именем, они знали кто они такие, и, в конце концов, он дал им возможность не просто стоять, а что-то делать. — Передний ряд! Примкнуть байонеты!
— Боже, спасибо тебе за Шарпа! — с жаром сказал Клейтон и наклонился, чтобы воткнуть байонет в дуло своего мушкета.
Шарп протиснулся сквозь плотные шеренги пятой роты и встал в центре передней шеренги.
— Батальон пройдет пятьдесят шагов вперед! Бегом! Направо! Марш! — Шарп обнажил свой палаш. — Вперед, ублюдки! Веселее! Пусть лягушатники знают, что мы идем убивать их.
И они побежали вперед и кричали. Они знали Шарпа, они шли за ним в бой и раньше, и им нравилось слышать, как он отдает им приказы. Они доверяли Шарпу. Он приводил их к победе и придавал уверенности в своих силах. Масса французских стрелков исчезла за гребнем холма, отступив от их неожиданной атаки. Шарп добежал до самого гребня холма и остановился.
— Батальон, стой! — его голос, натренированный в бытность Шарпа сержантом, мгновенно остановил весь батальон. Впереди них французские вольтижеры отходили на новые позиции.
Шарп повернулся к батальону.
— Первая шеренга на колено! Цельтесь в ублюдков! Стреляйте каждый в одного! Цельтесь в живот! — Шарп прошел через стоявшую на одном колене первую шеренгу и повернулся к французам лицом. Он увидел, что мушкетное дуло одного вольтижера направлено прямо на него и знал, что француз просто тщательнее прицеливается. Также он знал, что нельзя присесть или уклониться, приходилось надеяться на неточность французских мушкетов. — Целься! — закричал он. Француз выстрелил и Шарп почувствовал дуновение ветерка от пролетевшей вплотную со щекой пули. — Огонь!
Раздался мощный залп. Было убито не меньше двадцати французов, и вдвое больше ранено.
— Легкая рота! Останьтесь на месте и перезаряжайте! Передняя шеренга встать! Отходите назад. — Позади него лежал убитый солдат, пораженный пулей, предназначавшейся для Шарпа. — Легкая рота! Цепью! Вперед!
Стрелки батальона рассеялись по гребню холма. Их новый командир, капитан Джефферсон, в нетерпении дрожал, желая оказаться подальше от этого места. Люди закончили перезаряжать мушкеты и встали на колено. Выжившие французские стрелки вновь подтягивались, заполняя бреши, оставшиеся после первого залпа.
— Ждать приказа! — обратился Шарп к своей старой роте. — Выбрать цели! Клейтон!
— Сэр?
— Офицер справа от тебя. Высокий ублюдок с рыжими усами. Я хочу, чтобы он был мертв. Рота! — он подождал секунду. — Огонь!
Этот залп нанес даже больше ущерба, хотя был ли убит тот усатый офицер, Шарп сказать не мог. Он приказал людям возвращаться к батальону. Весь этот маневр выгадал лишь несколько мгновений передышки, не более, но и это было лучше, чем просто стоять под обстрелом вражеских стрелков.
Шарп на несколько секунд задержался на гребне холма. Он не бравировал, просто в пяти сотнях шагах слева от него он увидел два батальона пехоты «красных германцев», наступающих в колонне. Они направлялись к ферме Ла-Э-Сент с поднятыми флагами, скорее всего для того, чтобы отогнать французов от фермы.
Он бы хотел остаться и посмотреть подольше, но неприятель уже возвращался к гребню, и Шарпу пришлось уйти к батальону.
— Спасибо, что разрешили командовать, полковник!
Форд не ответил. Он был в плохом настроении, чтобы оценить тактичность Шарпа, напротив, был уязвлен тем, что стрелок оказался лучше него. Форд знал, что это он должен был отдать такой приказ, и что он сам должен был повести за собой батальон, но он от страха и не подумал об этом. Он сражался совсем немного и никогда не видел подобного ужаса: люди на поле боя умирали ежеминутно, его батальон становился все меньше и меньше и казалось, что они умрут здесь все до единого. Форд стянул очки и начал протирать их об попону седла. Он страстно желал, чтобы все это поскорее закончилось. Неважно, победят они или проиграют, лишь бы все это закончилось.
Но все еще только начиналось.

* * *

Герцог Веллингтон больше не беспокоился о Принце Оранском. В начале битвы он еще вежливо и тактично обращался с ним, сообщая ему о любых приказах подразделениям, находящимся в его подчинении, но теперь положение стало отчаянным, и герцог просто игнорировал Юного Лягушонка.
Но это не значило, что Принц начал считать себя лишним. Напротив, он увидел в себе единственный шанс на победу. Надо было спасти Ла-Э-Сент и чтобы сделать это, Принц приказал отправить остатки бригады Германского королевского легиона атаковать французов, осаждающих ферму.
Полковник Кристиан Омптеда, командир бригады, свел два своих батальона в колонну, приказал примкнуть байонеты, и наступать. Целью наступления было поле к западу от Ла-Э-Сент, где скопились французы.
Германцы уже дошли до гребня холма и начали спускаться, как к ним подскакал Принц Оранский.
— Выстроиться в линию! — закричал он. — В линию! Надо охватить их с флангов! Приказываю вам наступать в линию.
Батальон остановился, а полковник Омптеда начал возражать против этого приказа, ибо где-то внизу была вражеская кавалерия. Принц посмотрел на долину.
— Не вижу никакой кавалерии.
— Ваше высочество, я настаиваю на том, что…
— Вы не можете настаивать! Выстроиться в линию, черт бы вас побрал! — вскипел Принц. Он почувствовал себя рожденным для сражений. Он даже не принял во внимание то, что полковник Омптеда всю жизнь был солдатом, забыл свой печальный опыт в Катр-Бра и резню «красных германцев» уже здесь. — Приказываю вам выстроиться в линию! Или мне следует назначить нового командира бригады? — прокричал он прямо в лицо полковнику.
Омптеда, в котором глубоко засело чувство субординации, нехотя отдал приказ развернуться в линию. Принц, уверенный, что отдал приказы, которые принесут победу, с триумфом смотрел как германцы маршируют в сторону долины.
За пятьдесят шагов до французов Отмптеда приказал атаковать.
Германцы побежали вперед. Французские пехотинцы от неожиданности бежали от семнадцатидюймовых лезвий.
— Вот! — ликовал на вершине холма Принц.
— Поздравляю вас, Ваше Высочество! — льстиво поздравил его Винклер, один из его помощников.
Лейтенант Саймон Доггет, стоявший в нескольких шагах справа от Принца, смотрел позади пехоты и мог бы поклясться, что заметил в дыму группу кавалеристов, идущих через долину. Он был уверен, что разглядел блеск их шлемов и плюмажей.
— Сэр? Там кавалерия, сэр!
Принц резко повернулся к нему.
— Британцы во всем видят кавалерию! Не нервничайте, Доггет. Если вы не способны вытерпеть тяготы сражения, то не сможете стать солдатом. Не так ли, Винклер?
— Совершенно верно, Ваше Высочество!
Ребек слышал разговор, но молчал. Он всматривался в клубы дыма над долиной.
— Видите! — Принц иронически выпучил глаза и дважды слева направо обвел взглядом всю долину. — Нет лошадей! Лейтенант Доггет? Ну, где ваши лошадки?
Саймон Доггет уже был не уверен, что видел кавалерию, долина была так затянута дымом, и он испугался, что это игра его воображения, но не собирался признаваться в этом.
— Сэр, я совершенно уверен, что разглядел их в дыму. Кирасиров, сэр, справа, вон там.
Но Принц уже наслушался этого трусливого англичанина.
— Все, избавьтесь от него, Ребек! Просто избавьтесь. Отправьте его обратно к нянечке. — Лошадь Принца отшатнулась от раздавшегося поблизости разрыва снаряда. — Вот, глядите! — триумфально закричал Принц, когда дым немного рассеялся и стало видно, что германцы прогнали французов от стен фермы. — Ну, и где кавалерия? Нету! Побеждает лишь храбрость и отвага!
— Храбрость Вашего Высочества принесла победу! — поспешил вставить реплику Винклер.
Звук рожка прервал готового к следующей фразе Принца. Звук донесся с долины, откуда-то из дыма, где, как настаивал Принц, нет никакой кавалерии, но именно оттуда и вылетели на полной скорости кирасиры.
Ребек застонал. Почти в том же самом месте, где французская кавалерия устроила резню ганноверцам, то же самое предстояло и германцам. Кавалерия, кирасиры, уланы и драгуны, выжившие после атак на британские каре, врубились во фланг батальона Отмптеды. Ребеку показалось, что красные мундиры просто исчезли. Для французов это был момент отмщения за унижение, которому они подверглись ранее.
Принц просто смотрел. Он побледнел, но не сделал ничего, чтобы хоть как-то помочь своим людям. Он просто смотрел, разинув рот, и сжимал поводья.
У германцев не было никаких шансов. Их правый фланг дрогнул и побежал, но был сметен саблями и пиками. Батальон слева наскоро сформировал подобие каре, чтобы защитить знамена, но батальон справа был уничтожен. Когда французский всадник захватил знамя батальона и поднял его над головой, Принц отвернулся. Полковник Омптеда погиб, защищая знамя. Подбежали отступившие ранее французские пехотинцы. Выжившие германцы начали медленно отходить обратно к холму. Они тоже могли быть уничтожены, но их спасла их собственная кавалерия, устремившаяся вниз с холма и отогнавшая французов.
Когда остатки Германского королевского легиона начали взбираться по склону вверх, снова, на этот раз издевательски, прозвучал французский рожок. Кирасиры размахивали захваченным знаменем, насмехаясь над британцами.
Принц не смотрел ни на германцев, ни на французов. Он смотрел на восток.
— Если бы они сражались как следует, этого бы не произошло! — надменным тоном заявил он. — Это не моя ошибка!
Никто из его штаба не ответил. Даже Винклер.
— Мы дали гарнизону передышку, разве нет? — Принц указал на Ла-Э-Сент, но и на это никто ничего не сказал, и Принц повернулся к ним. — Германцы должны были встать в каре! Они сами виноваты! — он взглянул на каждого, ожидания подтверждения своих слов, но взглянуть ему в глаза осмелился только Саймон Доггет.
— Вы просто набитый дерьмом шелковый чулок, — очень четко повторил Доггет слова Патрика Харпера.
Возникла тишина. Принц еще шире разинул рот, не уверенный, что ему не послышалось, хотел что-то сказать, но не смог подобрать нужных слов.
Доггет понял, что у него осталось лишь пара секунд, чтобы закончить реплику.
— Вы проклятый мясник! — сказал он, затем повернулся, вонзил шпоры в бока лошади и ускакал прочь.
Принц смотрел ему вслед. Ребек поспешил заверить Его Высочество, что слова юного Доггета вызваны стрессом от сражения. Принц кивнул и вновь обвел взглядом свой штаб.
— Меня окружают дураки! Эти идиоты должны были встать в каре! Не я виноват в том, что германцы не умеют воевать! — негодовал Принц. — Не я виноват в том, что французы выигрывают сражение!
И хотя бы в этом Принц оказался прав. Французы выигрывали сражение.

Глава 19

С падением Ла-Э-Сент победа французов была практически предрешена. У защищавших ее немцев кончились патроны, и наступающие французы, выломав забаррикадированные двери, потекли внутрь здания фермы. Какое-то время их сдерживали штыки и шпаги обороняющихся, отчаянно дравшихся в коридорах и стойлах. Немцы соорудили баррикады из трупов своих товарищей и врагов, и выставили над ними штыки. На момент показалось, что ярость и сталь помогут им удержать ферму, но на стрелков обрушились залпы мушкетов, от пыжей вспыхнула солома на конюшне, и защитники, обескровленные и задыхающиеся, вынуждены были отступить.
Отступающие из Лэ-Э-Сент стрелки устремились вверх по склону, а победоносные французы заполонили строения фермы. Стрелки 95-го полка еще раньше вынуждены были оставить расположенный по соседству песчаный карьер, так что центральный бастион линии герцога пал. Французы вкатили пушку в кухонный двор фермы, и с убийственной дистанции открыли огонь по гребню холма. Вольтижеры, получив новую арену для своих подвигов, рассыпались по склону холма и открыли смертоносный огонь по войскам, расположившимся у вяза.
Стремительная контратака на ферму, где французы еще не освоились, могла бы принести успех, но у Веллингтона не осталось резервов. Все до единого, кто мог держать оружие, защищали теперь гребень холма, прочие же либо бежали, либо умирали от ран, либо были уже мертвы. Все, что осталось от армии герцога — это тонкая линия, растянувшаяся вдоль щедро политого кровью хребта. Линия была толщиной в две шеренги, не более, а местами, там, где батальоны вынуждены были выстроиться в четыре шеренги из опасения перед кавалерией, по-прежнему рыскающей в обволакивающем подножье склона дыму, гребень казался вообще пустым.
Французы одерживали победу.
Герцог, человек не из тех, кто легко впадает в отчаяние, шептал про себя молитву, призывая либо пруссаков, либо сумерки. Но и те и другие в тот день приближались мучительно медленно.
Первые французские атаки на гребень провалились, но теперь их артиллеристы и стрелки перемалывали британскую оборону. Люди падали по одному или по два, но непрерывно. И без того неполные батальоны вздрагивали, когда уцелевшие сержанты выкрикивали команду сомкнуть ряды. Парни, начавшие день стоя за четыре человек друг от друга, сделались теперь соседями по строю, а пушечные ядра все прореживали ряды, и пули вольтижеров летели из дыма, и сержанты все исполняли литанию по погибающим батальонам: «Сомкнуться! Сомкнуться!»
Победа находилась буквально находилась в одном ударе барабанной палочкой, так как линия англичан была тонка, как натянутая на барабан кожа.
Император ощутил сладостную неотвратимость победы. Его воля правила на поле боя. Было семь часов летнего вечера, лучи солнца пробивались по касательной сквозь облака и клубы дыма, и судьбы всех трех армий лежали в руке Императора. Он победил. Все что требовалось, это отбросить правой рукой пруссаков, а левой прихлопнуть англичан.
Он победил. Но прежде, чем насладиться победой, надо немного подождать. Нужно дать пушкам на недавно взятой Ла-Э-Сент покончить с центром британцев, и только потом он бросит в бой своих бессмертных. Во имя славы.
Бомбардировка продолжалась, но уже не так быстро, ибо стволы орудий изнашивались от постоянного огня. У некоторых пушек прогорел запал, и вместо узкого запального отверстия зияла жуткая дыра, у некоторых сломались лафеты, а одна двенадцатифунтовка взлетела на воздух, когда воздушный пузырек в ее литом стволе наконец нашел себе выход. И все же более чем достаточно французских орудий оставались в строю, готовые сеять смерть. Уцелевшие английские пехотинцы онемели и оглохли от канонады. Менее половины солдат от первоначальной армии Веллингтона могли продолжать бой. Лица их почернели, их пересекали светлые полоски от стекающих капель пота, глаза сделались красными от раздражающего действия пороховых газов, вырывающихся с мушкетных полок.
И все же, измочаленные и истекающие кровью, они цеплялись за гребень, укрытые дымной пеленой из клубов дыма, вырывающегося из горящих повозок с боеприпасами. Французская канонада продолжалась с какой-то нечеловеческой неотвратимостью, казалось, что артиллеристы выпустили из недр земли некую демоническую силу, силу, завладевшую этим полем боя среди крови, углей и перепаханной почвы. Ни единой души не было видно на французской стороне холма: только клубы дыма, среди которых то и дело мелькала вспышка выстрела, превращающаяся в поток пламени, а потом вновь все тонуло в туманной мгле.
Шарп, стоящий в нескольких футах от своего старого батальона, наблюдал, как вспыхивают и умирают красные сполохи, и каждая такая причудливая вспышка отмеряла еще несколько секунд жизни. Страх приходит с бездействием, и с каждой минутой, пока Шарп неподвижно ждал на гребне холма, он чувствовал себя все более беззащитным, храбрость будто выдавливалась из него капля за каплей. Скорчившийся рядом с ним Харпер вздрагивал всякий раз, когда очередной потусторонний пламень вспыхивал среди облака дыма.
Это не походило ни на одно поле боя, которое им приходилось видеть раньше. В Испании те, казалось, растягивались до бесконечности, здесь же сражение сжималось границами узкой долины, на которую, благодаря дыму, опустились преждевременные сумерки. За пределами поля битвы, там, где стояла неповрежденная пшеница и кровь не орошала борозды, проложенные хлеборобом, солнце лило свой свет на мирные поля, но сама долина являла собой ад на земле, тут блистали молнии и поднимались клубы дыма.
Ни Шарп ни Харпер не говорили много. Никто теперь не говорил много в линии англичан. По временам сержант выкрикивал команду сомкнуть ряды, но даже приказы были не нужны сейчас. Каждый человек просто делал все, что мог.
Расстреляв патроны, французские застрельщики подались назад. Хотя бы это давало некоторый отдых, позволяя английским батальонам опуститься на смесь из грязи и соломы. Вольтижеры не ушли полностью на свой склон холма, они ждали у его подножья, пока подвезут боеприпасы, чтобы опять ринуться вперед. Только в центре британских позиций, перед недавно захваченной фермой Ла-Э-Сент, продолжали действовать недавно выдвинувшиеся застрельщики, продвигающиеся вверх по склону под прикрытием картечных залпов двух восьмифунтовых орудий, расположенных в кухонном дворе фермы.
Питер Д’Аламбор, утверждавший, что с ним все в порядке, встал в строй рядом с полковником Фордом. У него по-прежнему была лошадь Шарпа, и сейчас он стоял под знаменем батальона, разодранным на желтые полосы пулями вольтижеров. Полковник Форд настолько оглох от канонады, что едва мог расслышать короткие замечания, которые делал Д’Аламбор. Да он и не слушал. Его руки с такой силой сжимали поводья, будто они были единственной надеждой на спасение.
Позади линии британских батальонов ехал одинокий всадник. Его лошадь медленно прокладывала путь среди разбитых орудийных лафетов и куч одетых в красные мундиры трупов. Дымящиеся осколки гранат тлели среди обгоревшей и вытоптанной пшеницы. Всадником был Саймон Доггет. Он искал свой гвардейский батальон, но, продвигаясь на запад, заметил двух стрелков, скорчившихся у гребня холма. Доггет повернул лошадь и, подъехав к ним, натянул поводья.
— Он снова сделал это, сэр. И снова чертовски успешно, — дрожащий от ярости голос Доггета звучал почти по-детски. — Так что я сказал ему, что он — шелковый чулок, полный дерьма.
Шарп повернулся. Несколько секунд он удивленно смотрел, будто не узнавая Доггета, потом, похоже, стряхнул с себя оцепенение, вызванное канонадой.
— Что вы сделали?
— Сказал ему, что он шелковый чулок, полный дерьма, — Доггет выглядел смущенным.
Харпер мягко рассмеялся. Над их головами просвистела граната, взорвавшаяся позади линий. Летящее следом ядро ударило в хребет перед Шарпом, обдав их ошметками мокрой земли. Лошадь Доггета дернулась, отворачивая морду от летящих кусков.
— Он убил их, — высокопарно воскликнул Доггет.
— Кого? — спросил Харпер.
— Королевский германский легион. Там было два батальона, все, что осталось от бригады; он построил их в линию и отправил туда, где их поджидала кавалерия.
— Опять? — в голосе Шарпа звучало недоверие.
— Они погибли, сэр, — Доггет не мог вытравить из памяти картину взлетающих и опускающихся палашей и сабель. Он видел, как один немец вырвался из бойни. Рука парня была почти отрублена ударом сабли, но казалось, что ему удастся спастись. Однако один из кирасиров ринулся за ним и взмахнул тяжелым клинком. Доггет мог поклясться, что видел, как умирающий солдат бросил полный ненависти взгляд на склон, туда, где находился его настоящий убийца. — Мне жаль, сэр. Не было смысла рассказывать вам. Я пытался остановить его, но он послал меня к черту.
Шарп не ответил, только скинул с плеча винтовку и проверил пальцем, есть ли порох на полке.
Доггет ожидал, что Шарп разделит его возмущение идиотским поведением принца.
— Сэр! — воскликнул он. Вновь не получив ответа, он уныло пробормотал. — Похоже, я поставил крест на своей карьере, разве не так?
Шарп посмотрел на юношу.
— Ну, хотя бы это мы можем поправить, Доггет. Ждите здесь.
Не говоря больше ни слова, Шарп двинулся к центру британской линии, а Харпер взял лошадь Доггета под уздцы и повел ее прочь от долины.
— Здесь еще остались вольтижеры, которые не преминут сделать за ваш счет зарубку на своих мушкетах, — пояснил ирландец. — А вы и вправду сказали тощему ублюдку, что он шелковый чулок с дерьмом?
— Да, — Доггет глядел вслед Шарпу.
— Прямо в лицо? — не унимался Харпер.
— Ну да.
— Вы великий человек, мистер Доггет! Я горжусь вами, — Харпер выпустил лошадь Доггета в нескольких шагах за знаменной группой Личных волонтеров Принца Уэльского. — Просто подождите здесь, сэр. Мы с полковником отлучимся ненадолго.
— Куда вы идете? — крикнул Доггет вслед ирландцу.
— Здесь недалеко! — ответил Харпер и, поспешив вслед за Шарпом, нырнул в колеблющееся облако порохового дыма и исчез.
Шарпа он догнал на полпути к вязу.
— Что ты задумал? — спросил ирландец.
— Меня достал этот венценосный ублюдок. Сколько еще он будет убивать?
— Так что ты задумал? — не отступал Харпер.
— То, что кому-нибудь стоило сделать, пока тот был еще в колыбели. Хочу придушить подонка.
— Послушай… — сказал Харпер, положив руку на плечо Шарпу.
Шарп стряхнул руку и повернул к другу искаженное яростью лицо.
— Я сделаю это, Патрик. Не останавливай меня!
— Я не имею ничего против, если ты убьешь подонка, — почти так же сердито воскликнул Харпер. — Но мне будет чертовски жаль, если тебя за это повесят.
— К черту веревку, — Шарп не сбавлял шаг, сжимая в правой руке винтовку.
В центре позиции дым был гуще, чем на флангах. Жерла двух орудий, установленных во дворе кухни Ла-Э-Сент, выплевывали его почти до самого гребня холма, и после каждого выстрела зловонный туман еще гуще окутывал склон. Французы стреляли картечью, посылая массивные заряды из мушкетных пуль прямо в сердце британской обороны. Английские артиллеристы, пытаясь вести ответный огонь, вынуждены были расположиться на самом виду, и были убиты или ранены, позволив вражеским стрелкам подобраться еще ближе к иссеченному пулями вязу, на котором не осталось практически ни единого листочка или куска коры.
Еще уцелевшие офицеры — а таких осталось немного, — благоразумно держались подальше от несчастного дерева, и расположили своих лошадей на достаточном расстоянии позади гребня холма. Герцога Шарп не разглядел, зато заметил принца в его отороченном мехом мундире. Тот находился шагах в двухстах, рядом с дорогой, и был окружен своим голландским штабом. Дистанция для выстрела, заряженного обычным патроном вместо отборного пороха, была великовата, да и попасть в цель не представлялось простым делом, так как слишком много людей стояло рядом с принцем.
— Не здесь! — заявил Харпер.
Неподалеку лежали разбитый передок орудия и две мертвые лошади, и Шарп пробрался к ним, чтобы посмотреть, не послужит ли это ему необходимым укрытием.
— С такого расстояния ты в ублюдка ни за что не попадешь, — сказал Харпер. — Не прозовут же парня просто так Тощим Билли.
— Попаду, если Бог на моей стороне.
— Я бы не стал полагаться на Бога сегодня, — ирландец обвел взглядом гребень холма, пытаясь что-то придумать. Тут он заметил отряд облаченных в зеленые куртки стрелков, бегущих к долине. Принц пришпорил лошадь, последовав за стрелками, и тем самым стал приближаться к находящемуся под огнем хребту.
— Куда направляются эти парни? — поинтересовался Харпер.
Шарп посмотрел на «зеленых курток» и понял. Надо полагать, герцог собрал остатки своих стрелков и приказал им помешать французским пушкам вести огонь из Ла-Э-Сент. Отчаянное дело, но только стрелкам под силу было заставить замолчать эти смертоносные пушки. Пятьдесят «зеленых курток» готовились к броску через гребень, и принц, которому нельзя было отказать в отваге, не мог устоять перед искушением посмотреть на схватку.
Шарп резко поднялся и побежал к стрелкам, которые остановились прямо перед гребнем и сбились в группу, одевая на стволы винтовок длинные штыки с медной рукоятью.
— Ты не идешь, — крикнул он Харперу, поднявшемуся следом за ним.
— И как ты намерен остановить меня?
— Прибить бы тебя к черту.
Шарп присоединился к отряду стрелков, чьи лица были черны от пороховых газов, вырывающихся с полок винтовок. Ими командовал майор Уоррен Даннет, на чьей физиономии, едва он узнал Шарпа, отразилось легко читаемое неудовольствие.
— Вы примете командование? — сухо спросил он.
— Для меня большая честь еще раз послужить у вас под началом, Даннет.
Когда Шарп хотел, он мог быть весьма тактичным.
Даннет, польщенный комплиментом, хмуро улыбнулся.
— Действуем быстро! — обратился он к своей полусотне. — Штыками очищаем склон, потом открываем огонь! Едва выстрелил, перезаряжай и держи вольтижеров на расстоянии. Все ясно?
Люди закивали. Даннет ждал. Он ждал так долго, что Шарп подумал, не сдали ли у Даннета нервы, но видимо, была еще такая же группа стрелков, которой предстояло атаковать с дальней от дороги стороны, и парни Даннета просто ждали сигнала, чтобы обе группы пересекли хребет одновременно.
Шарп обернулся. Принц гарцевал шагах в пятидесяти, но смотрел поверх стрелков, в направлении Ла-Э-Сент. Шарп, стараясь уменьшить риск быть узнанным, измазал лицо грязью и сунул за пояс свою треуголку.
Откуда-то из-за дороги рожок пропел знакомые живые триоли приказа открыть огонь.
— Это сигнал, ребята! Вперед! — Даннет шесть лет ждал случая отомстить французам, и теперь, с саблей наголо, повел стрелков через гребень.
Появление стрелков было столь неожиданным, что ближайшие вольтижеры оказались захвачены врасплох. Замелькали штыки. Даннет проорал какой-то неразборчивый клич и свирепо замахал саблей. Он ни в кого не целился, просто с такой дикой силой рассекал клинком дымный воздух, что французы старались избегать стычки с этим явным маньяком. Полсотни стрелков с дальней стороны от дороги атаковали с такой внезапностью и отчаянием, тесня растерявшихся вольтижеров вниз по склону. Бешеная атака остановилась в сотне ярдов от Ла-Э-Сент, когда стрелки, прекратив преследование, построились для ведения огня. Прежде чем прицеливаться, они отсоединили штыки, чтобы тяжелые лезвия не разбалансировали винтовки.
Каждый готовился тщательно. Они прочистили стволы испытанным образом: помочились внутрь, прополоскали, чтобы смыть нагар, и вылили загрязнившуюся жидкость. Потом, просушив стволы, солдаты зарядили винтовки, используя высококачественный порох, хранившийся у них в специальном роге. Пули завернули в клочок промасленной кожи, помогавший свинцу не только удерживаться в поле спиральных нарезов, но и благодаря расширению препятствующий газам прорываться мимо пули наружу. Такое методичное заряжание занимало не менее минуты, зато выстрел в итоге получался таким точным, как ни из какого другого оружия на свете.
Теперь, пользуясь выигранным временем и пространством, стрелки взяли на прицел артиллеристов, видневшихся над оградой кухонного двора Ла-Э-Сент. Дистанция составляла сто ярдов — небольшая для винтовки, но прицел затруднял плывущий дым. Пушкари во дворе были слишком заняты у орудий, чтобы заметить угрозу.
Даннет не торопил своих парней. Он должен был бы дать им приказ поскорее открыть огонь, так как французские застрельщики перегруппировывались у подножия склона, но майор доверял своим людям, и те его не разочаровали.
Вот первые винтовки отдали своими обитыми медью прикладами в уже посиневшие за день боя плечи. Белый дым поплыл по склону. Французские стрелки открыли огонь, и двое из «зеленых курток» упали навзничь. Остальные продолжали прицельную стрельбу. Один из артиллеристов уставился поверх банника на холм, и пуля влетела ему в раскрытый рот. Офицер бросился назад; сначала он едва не вскарабкался на лафет, потом попытался укрыться за его хоботом. Снова загремели выстрелы. Офицер рухнул. Горстка пушкарей ринулась к зданию фермы, они столпились у двери, мешая друг другу, и представляя отличную мишень для винтовок. Уже выстрелившие «зеленые куртки» перезаряжали, но не лучшим порохом и завернутой пулей, а забивая в ствол обычный патрон путем постукивания прикладом по земле. После чего обратили оружие против вольтижеров.
— Отходим! — вскричал Даннет, видя, что задача выполнена.
— Пришей ублюдка! — рявкнул Харпер.
— Где он?
— Смотри на дерево, левее него в тридцати ярдах!
Шарп находился ниже по склону, чем Харпер.
— На колено. Направь ствол на ферму!
Харпер молча подчинился. Выставив вперед левую ногу, он опустился на правое колено и направил винтовку на кухонный двор фермы, который казался усеянным телами артиллеристов. Часть стрелков уже бежала вверх по склону.
— Поторопись, Бога ради, — проворчал он.
Шарп лег на живот и просунул винтовку в пространство между левой голенью и правым бедром Харпера. Теперь полковник был надежно укрыт от глаз штабных офицеров принца, наблюдающих за бойней во дворе фермы. Лошадь принца стояла поперек склона, и в прицел винтовки Шарпа попадал левый бок принца.
У Шарпа не было времени заряжать отборным порохом и заворачивать пулю в кожу. Он использовал простой патрон, но если Бог будет милостив сегодня, то и простого патрона окажется достаточно, чтобы отплатить за тысячу жизней и быть может спасти другую тысячу.
— Боже храни Ирландию, — прошипел Харпер, — намерен ты, черт возьми, шевелиться?
— Не стреляй до меня, — спокойно сказал Шарп.
— Если ты не поспешишь, нас обоих пришьют тут!
Шарп и Харпер остались практически единственными из стрелков, не покинувшими склон. Остальные уже мчались во весь дух к спасению, а разъяренные вольтижеры гнались за ними. Харпер сменил прицел, взяв на мушку офицера, казавшегося особенно прытким.
Шарп целился принцу в живот. Молодой Лягушонок находился не далее чем в сотне шагов, достаточно близко, чтобы Шарп мог разглядеть сделанный из слоновой кости эфес его сабли. Винтовочная пуля отклоняется на фут на каждые сто шагов, так что Шарп слегка сместил мушку.
— Во имя Ирландии, убьешь ты его или нет?
— Готов? — отозвался Шарп. — Огонь!
Оба выстрелили одновременно. Винтовка с силой отдала в плечо Шарпу, а клуб дыма мешал ему разглядеть принца.
— Мотаем отсюда! — Харпер увидел, что французский офицер упал, поднял Шарпа и потянул его к гребню. Шарп только что организовал убийство на глазах у всей армии, но никто не кричал и не глядел на него изумленно — похоже, никто ничего не заметил. Французское ядро просвистело у них над самыми головами. Пуля вольтижера зацепила ножны клинка Шарпа и ударилась в землю.
Шарп захохотал. Харпер присоединился к нему. Все еще смеясь, они перевалили через гребень.
— Прямо в брюхо! — Шарп не скрывал торжества.
— Да ты же мазила! Ты герцога, случаем, не пристрелил?
— Это был хороший выстрел, Патрик, — горячо, словно новобранец, только что освоивший сложное оружие, промолвил Шарп. — Я чувствую, что попал!
Майор Уоррен Даннет увидел двух стрелков, корчащихся от смеха, как обезьяны, и решил, что они, подобно ему, радуются успешному выполнению задания.
— Удачное приключение, надо полагать? — скромно сказал он, явно рассчитывая на похвалу.
Шарп с удовольствием пошел ему навстречу.
— Еще бы. Примите мои поздравления, Даннет.
Отважная вылазка стрелков вывела из боя французскую артиллерию в Ла-Э-Сент, прислуга ее была перебита стрелками, равных которым не было ни в одной армии мира.
Шарп отвел Харпера в тыл английской батареи, откуда мог наблюдать, как Ребекк и другие голландские офицеры помогают увезти принца. Тот свесился набок, и держался в седле только с помощью начальника штаба.
— Гарри! — окликнул Шарп лейтенанта Вебстера, единственного из англичан, кто остался при принце. — Что случилось, Гарри?
Вебстер подъехал к Шарпу.
— Плохие вести, сэр. Принцу попали в левое плечо. Это не слишком страшно, но он не может оставаться в строю. Один из этих проклятых вольтижеров попал в него.
— Вот дерьмо, — с искренним огорчением выругался Шарп.
— Действительно, плохая новость, сэр, — охотно согласился Вебстер. — Но жизнь Его Высочества вне опасности. Его отведут к доктору, потом отправят в Брюссель.
Харпер старался сдержать смех. Шарп нахмурился.
— Какая жалость! — голос его выражал неподдельную скорбь. — Как чертовски жаль!
— Как великодушно с вашей стороны так сопереживать, сэр, особенно если учесть, как он с вами обошелся, — смутился Вебстер.
— Но вы передадите мои наилучшие пожелания, лейтенант?
— Разумеется, сэр, — Вебстер козырнул и поскакал вслед за раненым принцем.
Харпер оскалился и принялся передразнивать Шарпа:
— Это был хороший выстрел! Я чувствую, что попал!
— Но подонка-то нет, разве не так, — огрызнулся тот.
— Угу, — согласился Харпер. Потом окинул спокойным взором британскую линию. — Да и нас тоже скоро не будет. Никогда не приходилось видеть такого раньше, а уж тем более бывать.
Шарп понял по голосу ирландца, что тот не верит в победу, и готов был уже согласиться, но какая-то частица в нем все еще отказывалась утратить надежду, хотя он понимал, что победу теперь может принести лишь чудо. Английская армия превратилась в редкую линию из прореженных, обескровленных батальонов, уцепившихся за полоску раскисшей земли на гребне холма, окутанного дымом и посыпаемого ошметками грязи от непрерывно падающих ядер. Позади батальонов не было ничего — только мертвые, умирающие и разбитые орудия. На опушке леса догорали повозки с боеприпасами. Резервов не осталось.
Два стрелка побрели через дым к месту, где располагались Личные волонтеры Принца Уэльского, а французские пушки, все, кроме тех двух, что стояли во дворе фермы Ла-Э-Сент, вели огонь. Долину окутало облако дыма, пронизываемое нечеловечески яркими вспышками выстрелов.

* * *

У Ла-Бель-Альянс послышался пробный стук барабана. Последовала пауза — барабанщик подправил белые шнуры, проходящие сквозь кольца, натягивая кожу на барабане, и палочки отбили звонкую, веселую дробь. Еще пауза, потом раздался приказ, и целый корпус барабанщиков начал бить pas de charge. 
Это разнесло французам весть, что Императорская гвардия идет в бой.
Император покинул Ла-Бель-Альянс, соизволив проскакать на своей белой лошади почти до самой Ла-Э-Сент. Он остановился в нескольких ярдах от взятой фермы и наблюдал, как подходит его излюбленная Гвардия. Бессмертным Наполеона предстояло пожать последние лавры этого дня. Непобедимая Гвардия должна была пересечь пределы ада и раздавить остатки побежденной армии.
Гвардия шла с примкнутыми штыками. Вспышки выстрелов французских орудий отражались на плотной щетине стальных лезвий и густом мехе медвежьих шапок. В бой гвардейцы шли с неукрашенными шапками, но у каждого к ножнам был пристегнут навощенный парусиновый чехол длиной в восемнадцать дюймов — в нем хранился плюмаж, который предстояло надеть на шапки во время победного парада в Брюсселе.
Семь батальонов Гвардии шли за императором. За ними ехали легкие, но мощные восьмифунтовки конной артиллерии, которым предстояло поддержать огнем Гвардию, когда та достигнет гребня.
Барабанщики Гвардии задавали ритм. Над ними, сияя в сумрачной атмосфере долины, реяли распростертые крылья и хищные когти золотых орлов. Гвардия несла знамена прикрепленными под орлами, и реющие флаги ярким пятном выделялись на фоне темных медвежьих шапок. Гвардия была вооружена лучшими мушкетами французских оружейников, ее патроны снаряжены лучшим порохом с парижским мельниц, а штыки и короткие тесаки остры, как бритва. Это были несокрушимые герои Франции, идущие побеждать.
Пока еще Гвардии никогда не доводилось сразиться с пехотой Веллингтона.
Поравнявшись с Императором, солдаты кричали «ура!». Тот радостно кивал, узнавая кого-нибудь из тех, кто маршировал в строю, и вскинул руку, благословляя всех. Не далее как час назад два батальона Гвардии отбросили целый корпус пруссаков у Плансенуа, а теперь целых семь батальонов идут, чтобы нанести удар по противнику, едва держащемуся на последнем рубеже. Остатки имперской кавалерии скакали на флангах Гвардии, а когда мощная колонна углубилась в окутанное густым дымом подножье склона, в тылу у нее стали собираться в единое целое группы вольтижеров. Они строились, готовые последовать за Гвардией. Пятнадцать тысяч пехотинцев отправлялись в последнюю триумфальную атаку.
Она должна стать триумфальной, ведь Гвардия никогда не терпела поражений. Но никогда прежде Гвардия не сражалась с солдатами в красных мундирах.
Гвардия сошла с шоссе, принимая влево от места, где проходила мимо Императора. Ей предстояло пересечь поля и взобраться на склон на полпути к правому флангу британцев, следуя по пути, проложенной кавалерией. Барабаны продолжали гнать солдат вперед. Их вел маршал Ней, храбрейший из храбрых, под которым убили за сегодняшний день четырех лошадей, но сидя теперь на пятой, он обнажил шпагу и занял место во главе колонны.
Гвардия шла через поле смерти, окутанное пороховым дымом, чтобы достичь чернеющего впереди хребта, туда, где ее ждали остатки британцев. Битва достигла момента истины, и Император, бросив вперед Гвардию, неспешно вернулся назад, ожидая победы.

* * *

Герцог скакал вдоль правого фланга своей линии. Он видел французскую кавалерию у подножия склона, но не решался дать приказ сформировать каре, так как заметил приближение Гвардии и знал, что ее надо встречать в линию.
— Построиться в четыре шеренги! — скомандовал он остаткам бригады Холкетта. — Потом снова лечь! В четыре шеренги! Лечь!
Артиллерийский огонь французов стал разрозненным. «Красномундирники» легли, не для того, чтобы избежать спорадического огня пушек, а чтобы остаться незамеченными до того самого момента, когда начнется атака Гвардии. Только офицеры позволяли себе заглянуть за гребень, где темнела масса французской пехоты и блестели ее штыки. Колонна пересекла подножье склона, казалось, ее приводит в действие непрерывный бой барабанов, выстукивающих pas de charge,  смолкавший только для того, чтобы позволить Гвардии извергнуть могучий военный клич империи: «Vive I’Empereur!» 
Полковник Джозеф Форд с отчаянием глядел на грандиозное наступление. Рядом с ним, все еще сидя на лошади Шарпа, цеплялся за луку седла Питер д’Аламбор. С правой стороны конская попона пропиталась кровью, сочащейся из перебинтованной раны. Нога сильно болела. Он ощущал слабость, так что тень приближающейся Гвардии и дымная мгла плыли у него перед глазами. Он хотел позвать на помощь, чувствуя, что теряет силы: Питер предполагал, что хирург задел артерию, — но не решился. Не сейчас, не в этот отчаянный момент, когда вражеская пехота идет в последнюю решающую атаку.
— Полковник Форд! Сэр! — к тылу батальона подъехал на хромой лошади штабной офицер. — Полковник Форд!
Форд повернул к офицеру ничего не выражающее лицо, но не сказал ни слова.
— В чем дело? — спросил д’Аламбор.
— Приказ отправить знамена в тыл, — сказал штабной.
На несколько секунд д’Аламбор забыл про рану, головокружение и слабость. Забыл про страх, ибо никогда не слышал раньше такого приказа, никогда за годы войны.
— Знамена в тыл? — выдавил он, наконец.
— Приказ генерала, сэр. Мы не хотим доставить лягушатникам удовольствие завладеть ими. Мне жаль, сэр, вправду жаль, но это приказ. — Он махнул рукой в направлении тыла, куда уже стягивались знамена других батальонов. — Знаменным партиям надо построиться позади нашей легкой кавалерии, сэр. Пожалуйста, поскорее, сэр.
Д’Аламбор посмотрел туда, где два сержанта держали знамя батальона; шелк его был продырявлен пулями, закопчен дымом, запятнан кровью. Семь человек погибли сегодня, охраняя знамя, и вот теперь флаг предстояло свернуть, засунуть в кожаный чехол и спрятать. Д’Аламбор подумал, что есть в этом нечто постыдное, но потом решил: лучше уж так, чем позволить французам завладеть знаменами целой армии, и махнул сержантам.
— Вы слышали приказ. Выполняйте.
Голос его дрогнул. До этого момента в нем еще теплился огонек оптимизма, но приказ убрать знамена в безопасное место означал, что битва проиграна. Французы победили, и знамена открывают отступление английской армии. Может, Император и получит свою победу, но ему не предоставят удовольствия свалить захваченные флаги в кучу на потеху парижской толпы. Большие квадраты окаймленного бахромой шелка повезли назад, туда, где уцелевшая британская кавалерия сможет доставить их в безопасное место. Д’Аламбор провожал взглядом флаги, пока те не исчезли в дыму, и почувствовал себя осиротевшим.
Шарп тоже смотрел, как знамена увозят в тыл. Он вернулся к Личным волонтерам Принца Уэльского, но, не желая подвергать сомнению командный авторитет Форда или д’Аламбора, намеренно расположился шагах в пятидесяти от левого фланга батальона и принялся заряжать винтовку.
Харпер, уже закончивший заряжать, посмотрел на Императорскую Гвардию и перекрестился.
Лейтенант Доггет, увидев, что два стрелка вернулись, направил лошадь к ним. Шарп поглядел на него и пожал плечами.
— Мне жаль, лейтенант.
— Жаль чего, сэр?
— Принц не прислушался к аргументам.
— О, — вздохнул Доггет. Чувствуя, как рушится его карьера, он не в силах был произнести ничего больше.
— Я попал мерзавцу в плечо, как вы знаете, — пояснил Шарп, — а не в живот. Настоящий образчик плохой стрельбы. Мне жаль.
— Вы… — Доггет вытаращился на Шарпа.
— Но не стоит волноваться, — продолжал Шарп. — Ублюдку будет о чем позаботиться помимо ваших полномочий. А если вы станете сражаться теперь рядом с нами, лейтенант, уверяю, что ваш полковник отметит это в своем рапорте. Не хотел бы выглядеть хвастуном, но, может, мои рекомендации будут иметь даже больший вес, чем похвала принца, а?
— Да, сэр, — просиял Доггет.
В эту минуту одно допущение, что они останутся в живых, можно было считать пустой похвальбой. Доггет посмотрел на затянутую дымом долину, наполненную страшным потоком идущих в атаку врагов. Прощальные лучи солнца сверкали на золотых орлах. Темневшие под золотом мундиры и высокие шапки придавали нападающим сходство с некими зловещими гигантами. Конные, вскинув флажки и пики, следовали за могучей колонной, а смутная масса, шевелившаяся вдали, выдавала приближение остальной французской пехоты. Барабаны были четко слышны в промежутках между периодическими залпами оставшихся в строю орудий.
— Что теперь будет? — не смог удержаться от вопроса Доггет.
— Вот те ублюдки, что впереди, зовутся Императорской Гвардией, — отозвался Шарп. — Их колонна атакует нашу линию, а нашей линии надо любой ценой отбить атаку колонны. А что дальше?…
Шарп не мог ответить на собственный вопрос, так как эта битва не находила аналогов в его памяти. Британская линия должна была побить французскую колонну, потому что всегда было так, и для пехотинцев убежденность, что так и будет, стала догматом, но Шарп чувствовал, что эта колонна — нечто совсем иное. Даже если по началу залповый огонь сдержит колонну, уцелевшие поведут всю остальную вражескую армию на последний решающий штурм. Честь империи и самого императора поставлены на эту подгоняемую барабанами атаку.
— Не стоит думать о том, что произойдет, мистер Доггет, — голос Харпера, загонявшего последнюю полудюймовую пулю в свое семиствольное ружье, звучал торжественно и мрачно. — Когда слышишь «Старые штаны», просто убивай столько ублюдков, сколько сможешь. Потому что если ты этого не сделаешь, ублюдки убьют тебя, это как пить дать.
Шарп посмотрел на ирландца, насыпавшего порох на полку и проверявшего, хорошо ли закреплен кремень.
— Тебе не стоит здесь оставаться, — сказал он.
— Похоже, ты чертовски запоздал с этим предложением, — ухмыльнулся Харпер.
— Ты же обещал Изабелле, — заявил Шарп, но без особой настойчивости.
На самом деле ему совсем не хотелось, чтобы Харпер ушел. Храбрость — не то чувство, которое порождается королем, страной или даже батальоном. Храбрость — это то, чем люди обязаны своим друзьям. Ее рождает чувство гордости и верности перед их лицом. Для Шарпа и Харпера это вошло почти в привычку: они слишком долго сражались бок о бок, чтобы разлучиться в последний момент.
И этот момент, похоже, настал. Шарпу никогда не приходилось видеть английскую армию такой измотанной, и никогда он не видел столь ужасной колонны, обретающей теперь все более четкую форму в затянутой дымом низине. Полковник попытался улыбнуться, чтобы дать понять Доггету, что бояться на самом деле нечего, но губы его пересохли от перенасыщенного пороховыми газами воздуха, и получилась только жуткая гримаса.
Харпер, не сводя глаз с колонны, взвел курок.
— Боже, спаси Ирландию.
Уцелевшие английские артиллеристы забили поверх ядер заряд картечи, прокололи спицами картузы с порохом и затолкали в почерневшие отверстия запальные шнуры. Пушки, как и пехотинцы, были готовы.
А Гвардия кричала «ура».

Глава 20

— Кричите, ублюдки! — маршал Ней вскинул шпагу, побуждая возобновить затухающий клич.
И гвардейцы кричали. Они были лучшими солдатами Императора.
Шпага Нея повернулась, указывая налево, и огромная колонна плавно растеклась на две части. Большая из них должна была атаковать в районе Угумона, а меньшей предстояло атаковать гребень во фронт. Кавалерия будет следовать за каждой из колонн, готовая преследовать сломленного врага, а остальной пехоте отводилась роль оставаться в тылу атаки, удерживая захваченную Гвардией территорию.
Передовые гвардейские батальоны подняли глаза, но могли разглядеть на гребне только нескольких верховых офицеров и горстку орудий.
Они начали подниматься к победе. Склон был не слишком крут, человек мог бежать вверх даже не сбив дыхание. Кое-кто спотыкался, так как почва была изрыта копытами коней, но не настолько, чтобы глубокие ряды расстроились. Они двигались вперед медленно, даже лениво, словно полагая свою победу неотвратимой. Да в этом они и были уверены. Они были бессмертными, непобедимыми. Они были Гвардией.
— Огонь!
Тлеющие пальники коснулись фитилей и девятифунтовки отпрыгнули на своих лафетах. Шестифунтовки, чьи стволы были слишком легкими, чтобы выдержать двойной заряд, стреляли только картечью или ядрами.
Снаряды орудий вонзились в гущу обоих колонн. Артиллеристы пробанили стволы, и, подняв глаза, обнаружили, что колонны сомкнули ряды и продолжают идти вперед, будто ни чем ни бывало. Барабаны продолжали бить, а клич французов звучал так же уверенно и грозно как раньше. Снова фитили вставлены в запалы, прислуга отбежала, а орудия отпрянули назад.
Полковник Форд наблюдал за происходящим, цепенея от ужаса. Меньшая из французских колонн двигалась как раз в направлении правого фланга его батальона, и он понимал, что остановить ее почти нереально. Форд смотрел, как ядра пропахивают борозды среди синих мундиров, но словно не причиняют вреда. Гвардейцы смыкают ряды, переступают через убитых и раненых, и твердым шагом движутся дальше.
Шарпу уже приходилось видеть такие колонны. Он видел их бессчетное число раз, но каждый раз снова и снова поражался, как французская пехота выдерживает эту пытку. С каждым ударом ядра или зарядом картечи колонна вздрагивает, но смыкает ряды и продолжает идти дальше. Огонь артиллерии не остановит этих гигантов, это могут сделать только мушкеты. Стрелять надо обязательно залпами, быстро и метко; такой огонь превратит первые шеренги колонны в груду окровавленных тел.
Пушки выпалили снова, расстреливая ближайшие шеренги почти в упор. В каждой шло по шестьдесят гвардейцев. Передовые уже почти достигли гребня холма, а концевые терялись в дымке, окутывающей его подножие. Справа от Шарпа, где стояла британская Гвардия, большая из колонн уже заполонила своей черной грозовой тучей весь склон, потом Шарп перевел взгляд на ближнюю колонну, ожидая, что Форд отдаст батальону приказ встать и открыть огонь.
— Vive I’Empereur!  — кричали гвардейцы, и голоса их с такого расстояния звучали резко и оглушительно.
Д’Аламбор ожидающе посмотрел на Форда, но тот снял очки и яростно протирал их концом пояса.
— Ради Бога, сэр! — взмолился д’Аламбор.
— О, Господи! — Форд вдруг понял, что растирает по линзам мозги майора Вина. Он взвизгнул и выронил очки, точно они вдруг обожгли его. Этот же звук полковник издал, когда его драгоценные очки погрузились в жидкую грязь.
— Сэр! — д’Аламбор покачнулся в седле.
— О, нет! Нет! — Форд, очевидно, напрочь забыл про Гвардию, он свесился из седла, пытаясь найти очки. — Помогите, майор! Мои очки! Помогите!
Д’Аламбор набрал в грудь воздуха.
— Встать! — голос его был слаб, но батальон ждал команды, все как один вскочили, чтобы увидеть противника справа от себя. Питер д’Аламбор снова наполнил легкие, собираясь отдать следующий приказ, но вместо этого застонал от боли и без чувств повалился вниз. Его правая нога превратилась в кровавое месиво. Остатки бриджей, шелковых чулок, повязка и бальные туфли — все было залито кровью. Он рухнул на очки полковника Форда, раздавив их.
— Нет! Нет! — протестовал Форд. — Мои очки! Майор, прошу вас! Я настаиваю! Вы же разобьете линзы! Отодвиньтесь, умоляю вас! Мои очки! — последние слова он буквально провизжал, выдавая весь тот ужас, который испытал, переживая самую страшную трагедию этого безумного дня.
Батальон с изумлением посмотрел на полковника, потом на французскую восьмифунтовку, стремительно катящуюся за упряжкой лошадей на полпути вниз по склону. При развороте орудия грязь из под колес взметнулась футов на десять в воздух. Пока отводили лошадей, артиллеристы довернули пушку правилами. Форд оторвал глаза от д’Аламбора, чтобы увидеть смутное пятно орудия с его огромным черным дулом. Французская колонна находилась в ста шагах правее Форда, лица солдат пятнами белели среди дыма. Что еще хуже, колонна начала перестраиваться, ее задние шеренги заходили вперед, формируя линию, которая сможет бросить вызов английской и пересилить британские мушкеты.
Французская пушка выстрелила. Картечь обрушилась на построенный в четыре шеренги батальон. Семь человек упали. Двое истошно кричали, пока сержант не приказал им заткнуться. Форд, напуганный криками, не выдержал. Язык у него прилип к гортани, руки тряслись. Он пытался что-то сказать, но не мог произнести ни слова. Ближайшие французы находились уже в пятидесяти ярдах, и полковник, даже без очков, мог разглядеть их усы и яркий блеск штыков. Он видел, как рты их открываются в военном кличе: «Vive I’Empereur!» 
Батальон, стоящий справа от них, попятился назад. Они, как и люди Форда, являлись остатками бригады Холкетта, едва пережившей резню, уничтожившую Шестьдесят девятый полк у Катр-Бра. Их нервы сдали, большая часть офицеров была мертва, и солдаты дрогнули. Французы казались слишком огромными, слишком ужасными, слишком близкими.
— Vive I’Empereur! 
Люди Форда почуяли распространяемый соседями страх. Они тоже попятились назад. Солдаты ждали приказа, но полковник молчал. Седло у него стало мокрым, живот свело, лицо непроизвольно дергалось. Своими близорукими глазами он видел саму смерть, приближающуюся к нему в виде одетых в длинные синие мундиры фигур. С губ у него рвался крик, ведь умирать так не хотелось.

* * *

А Гвардия, непобедимые бессмертные солдаты Императора, ощущали сладкий вкус победы.
— Vive I’Empereur! 
— Мэйтланд! Пришло ваше время! — герцог расположился посреди уцелевших солдат Британской гвардейской пехоты, противостоящий большей из двух французских колонн. Веллингтон, начавший свой путь командиром батальона, не мог удержаться от искушения лично отдать приказ: — Гвардейцы, встать!
Французам показалось, что возникшие из грязи «красномундирники» могли быть только ожившими трупами. Перед самой крупной французской колонной вырос вдруг барьер, и она инстинктивно остановилась. Мгновение назад гребень казался пустым, и тут вдруг враги возникли словно из-под земли.
— Вперед! — заревели французские офицеры, а задние шеренги колонны стали подаваться вперед, образовывая линию для ведения огня, который сотрет в порошок горстку безумцев, осмелившимся противостать им.
— Готовсь! — много лет минуло с тех пор, как герцог сам водил батальон в бой, но не утратил своих навыков, и выбрал момент просто идеально.
Английские мушкеты взлетели вверх, и у приближающихся французов возникло ощущение, что «красномундирники» одновременно сделали четверть оборота вправо. Герцог мрачно посмотрел, выждал еще секунду, потом скомандовал:
— Огонь!
Британские мушкеты выпалили. С расстояния в пятьдесят шагов промахнуться было невозможно, и первые шеренги французов разразились стонами и воплями. Убитые валились кучами, создавая перед наступающими барьер из крови и тел.
Новые выстрелы мушкетов выплевывали пламя и дым, наполняя гребень холма звуками пехотных залпов. Батальоны, стоящие на флангах у гвардейцев Мэйтланда, подались вперед, навстречу разворачивающимся французам. Пятьдесят второй, закаленный в испанских боях батальон, вышел из линии, чтобы зайти избиваемым французам с фланга. Солдаты косили врага хладнокровными точными залпами. Ничто не помешало пятнадцати тысячам французов пересечь долину, и только горстка людей во главе колонны оказалась под сосредоточенным огнем одетых в красное батальонов. Снова колонна сошлась с линией, и линия обрушила на голову колонны ливень пуль. Задние фланги колонны пытались развернуться, но безуспешно: безжалостный огонь мушкетов заставлял их податься назад.
Императорская Гвардия не могла ни продвинуться, ни развернуться в линию, она могла только стоять под иссекающим ее фронт и фланги огнем. Французские офицеры выкрикивали команду идти вперед, но живым мешали мертвые, под смертоносным ливнем пуль все новые передние шеренги делали все выше баррикаду тел. Мечта Императора начала таять.
Британские гвардейцы, стоящие напротив головы колонны, перезаряжали.
— Готовсь! Пли!
Гвардейцы обеих наций находились так близко друг к другу, что могли видеть агонию в глазах раненых, видеть отчаяние офицеров, теряющих честь, видеть как изо ртов стекает табачная жвачка, а может быть кровь, видеть, как мужество сменяется страхом. Непобедимые, бессмертные императорские гвардейцы начинали сдавать, пятится, хотя бесшабашные палочки мальчишек-барабанщиков продолжали гнать их вперед.
— Готовсь! — голос английского офицера звучал холодно и с издевкой. — Пли!
Сухой треск батальонного залпа разорвал воздух, наполнив его мушкетными пулями, летящими сквозь клубы дыма. Британские гвардейцы остановили продвижение французов, а тем временем Пятьдесят второй сблизился с флангом колонны, сея на нем смерть безжалостным и точным огнем. Часы тренировки выливались теперь в смерть французской колонны: утомительные часы заряжания, шомполования и огня, и так до тех пор, пока пехотинец, даже растолканный с похмелья, не ошибется ни в одном движении. Теперь закопченные лица солдат морщились, когда обитый медью приклад отдавал в ноющее плечо. Да, они были грязной пеной земли, но именно они превращали в кровавое месиво хваленых любимцев императора.
— Пришло ваше время! — вознесся над шумом голос герцога. — Примкнуть штыки!
Императорская Гвардия была остановлена. Теперь ей пора учиться терпеть поражения. Веллингтон посмотрел налево, и понял, что сам потерпел поражение.

* * *

Остатки британской легкой кавалерии вытянулись в линию ярдах в ста позади бригады Холкетта. Они стояли здесь на случай катастрофы. Части конников предстояло препроводить в безопасное место знамена разбитой армии, другая часть должна была прикрыть отступление пехотинцев с помощью последней самоубийственной атаки.
И атака эта казалась неизбежной, ибо кавалеристы видели, как батальоны Холкетта пятятся все ближе к ним. А за этими полуразбитыми войсками, темнея на фоне гребня, из дымной мглы вырисовывалась колонна французской пехоты. На правом фланге британская Гвардия стояла незыблемо и поливала мушкетным огнем другую колонну французов, но здесь, ближе к центру английской линии, «красномундирники» отступали, а солдаты Императора безудержно шли вперед.
— Остановите их! — заорал кавалерийский полковник. Он имел в виду не французов, а британскую пехоту.
Сабли выскользнули из ножен, конные двинулись вперед, чтобы заставить свою пехоту остановиться.
«Красномундирники» пятились. Раненые умоляли товарищей не бросать их. Кое-кто из офицеров и солдат пытался прекратить распространение паники, но батальоны были обезглавлены, они понимали, что битва проиграна — раз их знамена увезены в тыл, — и видели, что длинные штыки французов вот-вот дотянутся до них. Личные волонтеры Принца Уэльского оглядывались назад, ожидая приказов, но видели только своего перепуганного и полуослепшего полковника, скачущего назад. За полковником виднелась кавалерия. «Красномундирники» поглядывали налево, где свободное пространство рождало надежду на успех бегства. Они перестали быть солдатами, они превратились в толпу, готовую вот-вот обратиться в паническое бегство. И тут, покрывая шум барабанов, стук копыт, треск залпов британских гвардейцев и крики французов, восхваляющих своего Императора, над полем боя разнесся могучий голос.
— Южный Эссекский! Стой! — голос проникал повсюду, распространяясь между залитой кровью землей и дымной пеленой. — Сержант Харпер!
— Сэр! — донесся с тыла батальона голос Харпера.
— Убивать всякого, кто сделает еще хоть шаг назад, не исключая офицеров!
— Есть, сэр! — ярость, слышавшаяся в голосе Харпера звучала обещанием, что он действительно готов прикончить любого, кто посмеет отступать.
Шарп стоял перед батальоном, развернувшись спиной к французской колонне. Его лошадь, на которой ездил д’Аламбор, держал под уздцы сержант из гренадерской роты. Шарп подозревал, что парень готов вскочить в седло и дать деру, тот смотрел на него со страхом и неудовольствием.
— Веди лошадь сюда! — скомандовал ему Шарп, но без злости, ровным голосом, как будто сзади на расстоянии пистолетного выстрела не было никакой чертовски огромной колонны победоносных французов, готовой перевалить через гребень.
— Веди лошадь сюда! Живо! — Шарп хотел забраться на лошадь, чтобы все солдаты батальона видели его. У этих ребят не было больше знамен, у них осталось слишком мало офицеров, так что им надо было видеть того, кто в состоянии повести их, кто осмеливается не бояться этой страшной, грохочущей барабанами тучи, подошедшей так близко.
— Построиться! Быстро!
Шарп сунул винтовку в кобуру седла, потом неуклюже залез на лошадь. В душе он боялся, потому что ожидал залпа французских мушкетов, которые сметут его вместе с лошадью, но перед лицом испуганного батальона не смел показать вида. Они знали его, доверяли ему, и Шарп знал — они будут драться как проклятые, дай им только шанс и вождя. Он поблагодарил подведшего лошадь сержанта и, продев левый носок в стремя, повернулся, оглядывая четыре неровные шеренги.
— Проверьте, заряжены ли ружья! — он тронул лошадь, поворачиваясь к врагу. Господи, как они близко! Французы направлялись к открытому пространству справа от Личных волонтеров Принца Уэльского, где сбежавший батальон образовал брешь в линии. Шарп поразмышлял, не стоит ли заткнуть ее своими людьми, но было уже поздно. Французы почти прорвали линию британцев, и таким образом подставили под огонь свой открытый правый фланг. На этом фланге гарцевал на коне французский офицер; он направил шпагу на Шарпа, видимо, указывая своим людям цель. Самоуверенный вид этого офицера взбесил Шарпа; он с презрением отвернулся от врага и обратился к своим солдатам.
— Мы выдвигаемся! А потом угостим этих вшивых ублюдков несколькими мушкетными залпами!
Он посмотрел на ловивших его слова солдат. Закопченные, окровавленные, пристыженные, они теперь воспряли духом, а их мушкеты были заряжены. Да, этот батальон мог показаться малочисленным и полуразбитым, но для Шарпа он представлял собой орудие, способное сражаться с убийственной силой. Полковник моргнул, когда пуля пролетела совсем близко от его лица, но, потянув из ножен длинный палаш, улыбнулся. Он хотел, чтобы все заметили его радость, потому что это был именно тот момент, когда солдат начинает ощущать удовольствие от убийства. Угрызения совести и жалость придут позже, они — привилегия победителей, но теперь это отребье будет убивать, и враг должен трепетать, видя наслаждение, с которым оно это делает. Шарп вскинул палаш, потом опустил его, указывая на врага.
— Батальон, приготовиться к маршу! Сержант Харпер, командуйте!
— Батальон! — раздался уверенный и сильный голос ирландца, голос человека, который спокойно выполняет свою работу. — Батальон! Вперед, марш!
И они пошли. Еще несколько секунд назад они пятились, ломая строй, но теперь, получив вождя, двинулись вперед, навстречу победоносной Гвардии. Шарп по-прежнему сидел на лошади, позволяя батальону обтекать его с обеих сторон, и только потом поехал вперед, одинокий всадник в центре марширующего батальона. Он видел, что брунсвикский батальон поливает огнем дальний от них фланг французской колонны, но его огня не достаточно было, чтобы остановить Гвардию, разве только отвлечь ее внимание от Личных волонтеров Принца Уэльского. Войск на пути колонны по-прежнему не было, тем временем ее задние шеренги нестройно подтягивались вперед, образуя линию, способную смести парализованных обороняющихся с гребня холма мушкетными залпами. Позади Гвардии, ниже по склону, сосредоточились кавалерия и легкая пехота, готовясь превратить поражение англичан в побоище.
— Гренадерская рота, стой! Батальон, к повороту! Заходи вправо! — Шарп рисковал, что в пылу и шуме битвы его приказ может быть неправильно понят и исполнен. Проще было бы остановить батальон и открыть огонь по колонне, но в результате такого компромисса добрая половина батальона оказывалась слишком далеко от врага. Если же поворот удастся как задумано, батальон словно створка открывающейся двери окажется напротив перестраивающегося фланга противника. Правофланговая гренадерская рота остановилась, остальные роты совершали захождение.
— В две шеренги!
Сержант Хакфилд торопил легкую роту, которой надо было пройти дальше прочих. Линия получилась не ровная, но это не имело значения. Мушкеты были готовы бить по французам, и Шарп почувствовал возбуждение, снова ведя батальон в бой. Он видел, как меняется в лице французский верховой офицер, который прекрасно понял, какой кошмар вот-вот обрушится на его людей.
— Стой! — Шарп остановил батальон в пятидесяти шагах от фланга колонны. Все поле боя сосредоточилось сейчас на этом задымленном пространстве в несколько десятков шагов. — Готовсь! — Тяжелые мушкеты прыгнули к плечам. Шарп выждал еще немного. Он видел, как рты гвардейцев раскрылись, чтобы пропеть новую литанию в честь своего императора, но прежде чем они успели издать хоть слово, он скомандовал: «Пли!»
До него донесся хорошо знакомый звук, этот проклятый звук — треск мушкетов батальона, выплевывающих пули, он видел, как вздрогнуло не построившееся еще крыло колонны когда пули вонзились в него. Несколько французов выстрелили в ответ, но они еще шли, а их ружья были разбалансированы примкнутыми штыками, так что точность получилась никакой.
Верховой офицер оказался на земле, он полз, стараясь выбраться из под бьющейся лошади. Харпер дал команду перезаряжать. Саймон Доггет, по-прежнему сидя на лошади, стрелял через головы солдат из пистолета. Замелькали шомпола: пехотинцы торопливо забивали пули в стволы.
Батальон Шарпа угрожал правому флангу Императорской Гвардии, а на левом ее фланге брусквикцы дали еще один залп. Но с фронта перед колонной не было никого кроме спин бегущих «красномундирников». Британская кавалерия сблизилась с беглецами, но прежде чем в дело пошли сабли, среди последних вдруг появился герцог Веллингтон, и кое-кто из солдат остановился, повинуясь его властному голосу. Среди беглецов засновали офицеры штаба, хаос сменился подобием порядка, мушкеты были направлены на врага, и нестройный залп обрушился на голову колонны. Осажденная с трех сторон, Гвардия попятилась, избегая мушкетного огня.
Шарп видел, как задние ряды толкают вперед застывшие на месте передние.
— Пли! — на правый фланг французов обрушилась еще порция пуль. Колонна еще пыталась двигаться, ее задние шеренги медленно разворачивались в линию, и Шарп понял, что судьба все битвы зависит от следующих нескольких секунд. Если французам удастся зайти вперед головы собственной колонны, они просто затопят гребень, и редкая линия британцев будет прорвана. Но если колонну отбросят назад, англичане получат передышку, которую им дадут или пруссаки или сумерки, и спасутся от поражения.
— Вперед! Вперед! Вперед! — чей-то мощный голос вздымался в центре колонны. Барабаны по-прежнему звали к победе.
— Vive I’Empereur! 
— Вперед! Вперед, за Императора!
— Примкнуть штыки! — выкрикнул в ответ Шарп.
Перезаряжавшие мушкеты солдаты бросили на землю полупустые патроны, выхватили штыки и насадили их на почерневшие стволы. Французские барабаны стучали до ужаса близко. Шарп выехал из рядов батальона вперед. Лошадь его нервничала и обливалась потом, на палаше полковника темнели пятна крови, пролитой им во дворе Угумона. Он смотрел, как французская колонна переступает через тела убитых их последним залпом, и думал, хватит ли ему штыков, чтобы отбросить этих несгибаемых французов. Был только один способ найти ответ, и Шарпа вдруг охватило знакомое возбуждение боем, сумасшедшее упоение им. Он поднял запятнанное кровью длинное лезвие и приказал:
— В атаку!
Уцелевшие из числа Личных волонтеров Принца Уэльского бросились вперед с яростью людей, которые весь день провели в аду, и вдруг столкнулись с чистенькими, холеными любимчиками Императора, до того прятавшимися от смерти. Они шли в атаку с почерневшими окровавленными лицами, крича как демоны и выставив вперед длинные штыки.
Фланг колонны попытался избежать удара, но французы лишь натолкнулись на задние ряды, подгоняемые вперед и вперед барабанным боем. Стук барабанов был угрожающим, но даже стоявшие в самом сердце колонны солдаты чувствовали, что не все идет так как надо. Их левый фланг таял под залпами брунсвикцев, с фронта давили «красномундирники» герцога, и вот справа на них обрушились люди Шарпа.
Шарп ударил по бокам лошади каблуками, та подалась вперед, и палаш его заработал, как топор. Клинок отколол длинную щепку от подставленного мушкета, потом опустился снова, прорвав медвежью шапку и бросив француза на колени. Штык вонзился в грудь лошади, та попятилась и заржала, но тут вокруг Шарпа замелькали красные мундиры идущих в атаку англичан. У Личных волонтеров Принца Уэльского был к французам неоплаченный счет, и они вгрызались в бессмертных Императора с яростью людей, которые стремятся обелить себя за проявленную минутную слабость.
Лошадь Шарпа была ранена, но не смертельно. Она ржала от боли или страха, а седок, отбив палашом мушкет врага, нанес французу укол в лицо. Тот отпрянул от лезвия, потом упал под штыками двух англичан, оскалившихся от усилия, с которым протыкали толстый синий мундир. Противник дрогнул и попятился назад. Колонна была построена так плотно, что французам не оставалось места, чтобы размахнуться как надо. Парни Шарпа разили насмерть, наслаждаясь жесткой музыкой убийства: выпад, удар, проворот, шаг через мертвеца. Лошадь полковника споткнулась о тело, и он взмахнул палашом, чтобы обрести равновесие. Гребень окутывали миазмы крови, пота и порохового дыма. Оглушительный треск оповестил, что Харпер разрядил свою многостволку в прямо в гущу гвардейцев, и теперь ирландец пользовался путем, расчищенным его пулями. Дорогу он расширял, орудуя штык-ножом, сопровождая каждый удар гэльским военным кличем.
Лейтенант Доггет, не слезая с лошади, выкрикнул солдатам приказ расступиться и бросил коня прямо на строй французов, тыча тонкой шпагой. Он бешено вопил, стараясь спрятать под этим криком терзавший его ужас. Перед Шарпом, вздымаясь над медвежьими шапками, парил Золотой орел. Шарп заработал палашом, но французы стояли так плотно, что пробиться к трофею не было никакой возможности. Он выругался, убивая солдата, погрузил клинок в усатое, загорелое лицо и наискось выдернул его обратно, располосовав бедолаге щеку.
— Орел! Орел! — кричал Шарп, потом разразился проклятьями в адрес тех, кто преграждал ему путь. Вокруг Шарпа сверкали штыки. Вдруг блестящий штандарт исчез: он скрылся за гребнем холма, когда Императорская Гвардия начала отступать. Барабаны смолкли, и непобедимая, бессмертная Гвардия Императора побежала.
Да, они бежали. Еще миг назад они пытались сражаться, но тут раздались крики, что день потерян, и французы в страхе и ужасе повернули свои усатые физиономии прочь от этих чертовых штыков, а «красномундирники», обезумевшие от крови, словно охотничьи псы, молча смотрели, как бежит элита вражеской армии. Гвардию побили остатки этих одетых в красные мундиры убийц, выскочивших из грязи, чтобы растоптать славу Императора.
— Не давайте им возможности остановиться! — повелительный голос раскатился над дымом и хаосом. Герцог, объезжая на галопирующей лошади свои победоносные батальоны, пристально глядел вслед бегущим французам. — Не позволяйте им остановиться! Вперед! Сметем их!
Как всегда, в голосе герцога слышалось неудовольствие, будто его люди, только что сотворившие чудо, разбив Гвардию Императора, разочаровали его, не превратив победу в разгром. И как всегда, глаз герцога не упускал ничего, и он не забыл начисто о благодарности в этот трогательный момент.
— Мистер Шарп! Я у вас в долгу. Это теперь ваш батальон, так что ведите его вперед!
— Батальон! — у Шарпа не было времени наслаждаться своим торжеством. Ему надлежало выровнять свою линию по отношению к долине, где собирались французы, и откуда вскоре, без сомнения, начнется их следующая атака. — Легкая рота, стоять! Правый фланг, вперед. Марш!
Батальон снова делал захождение перед лицом врага. Они не церемонились с убитыми и умирающими французами. Кто-то призывал мать, жалобно завывая, пока удар штыком не успокоил его. Раненая лошадь, с окровавленным крестцом, пронеслась перед Шарпом.
— Батальон, приготовиться! — сержанты и капралы эхом разнесли команду Шарпа. Тот не знал, кто из офицеров остался в живых, но видел Саймона Доггета и слышал голос Харпера, потом дым над гребнем рассеялся, Шарп подвел батальон к началу склона, и они, остолбенев от изумления, увидели, что атаки французов не будет, противник не только не возвращается, он обратился в бегство.
Битва была выиграна, и по всему окутанному дымом полю вражеская пехота бежала. Гвардия, непобедимая, бессмертная Гвардия была разбита, а если уж Гвардия уничтожена, то ни один француз не мог считать себя в безопасности, и паника овладела всей армией. У французов оставалось еще много войск, более чем достаточно, чтобы смести британцев с гребня, но эти войска видели, как бежала Гвардия, и паника распространялась как пламя. Вся армия бросилась спасать свои жизни. Немногие старшие офицеры пытались остановить французов, но несколько минут залпового огня и стали — и победа обратилась в кошмар, и французы побежали, за исключением нескольких храбрецов, пытавшихся удержаться у подножья склона.
Граф Аксбридж, столь же успешно расправившийся с кавалерией герцога, как маршал Ней расправился с кавалерией Императора, натянул поводья рядом с Веллингтоном. Тот внимательно наблюдал за немногочисленными вражескими подразделениями, еще готовыми сражаться.
— Проклятье! — выругался герцог. — Ставка на пенни, риск на фунт!
Он снял свою украшенную четырьмя кокардами шляпу. Каким-то чудесным образом солнечный луч проложил себе дорогу сквозь дым и тучи и брызнул на герцога в тот момент, когда тот замахал шляпой, призывая всю линию британцев двинуться вперед. Им теперь предстояло очистить от французов не просто гребень, а все поле боя. Весь день они держали оборону, теперь настал час ударить по врагу.
— Вперед! — взывал Веллингтон. — Вперед! Не давайте им остановиться! Вперед!
И они шли. Потрепанные, нестройными шеренгами, они, наконец, наступали. Где-то волынка заиграла дикий шотландский напев, и неровная линия «красномундирников» шла вниз, к долине, чтобы нанести врагу последний удар. На французской стороне выстрелили несколько пушек — жалкое утешение неудачника в час поражения.
Одно из ядер пронеслось мимо герцога и ударило графа в правое колено.
— Боже мой, мне оторвало ногу!
— Неужели? — и герцог галопом погнал лошадь вперед, где маршировала его пехота. — Вперед! Не давайте им остановиться! Вперед!
Полуживые от усталости солдаты шли вниз по склону, который защищали весь день. Медленно, словно не веря, они осознавали, что победили. Они победили, ей-богу, они победили! А на востоке небо осветили вспышки новых орудий, и закатное солнце играло на темных мундирах войск, обрушившихся на дальний фланг французского склона. Пруссаки, наконец, пришли.
Полк английской легкой кавалерии, который берегли, чтобы прикрывать отступление, теперь направлялся вперед, чтобы пожать плоды победы.
— Восемнадцатый! — скомандовал полковник. — За мной!
— В ад!
Рожок пропел десять резких нот. Всадники помчались вниз по склону, сметая уцелевших французов и рубя артиллеристов, не покинувших еще орудия. Тут они увидели резервный батальон Гвардии, строившийся в каре на вражеском склоне холма. Каре пятилось назад: гвардейцы старались отступить в полном порядке, чтобы в другой день снова сразиться за императора.
Английские сабли взломали каре. Этим всадникам удалось то, что не получилось у всей кавалерии Франции: они взломали каре. За это они платили дорогую цену, но теперь их ничто не могло остановить. Это была победа. Даже лучше чем победа. Это была месть, и опьяненные конники молотили саблями по медвежьим шапкам и, заставляя коней перешагивать через мертвых, кромсали живых на части своими клинками. Пруссаки давили слева, британцы шли через долину, и Императору, чьи Орлы пали, оставалось раствориться в сумерках.
Только «иннискиллинги» не двинулись с места. Те из них, кто не был убит, были ранены, потому что ирландцам досталось удерживать самую слабую из позиций в выстроенной герцогом линии, и они стояли до последнего. Их косило шеренгами, но они не отступили, и вот теперь праздновали победу. Погибшие лежали ровными рядами, словно в строю, а среди клочьев дыма все так же реяли их знамена. Выжившие смотрели на долину, залитую кровью и огнем, на этот кусочек ада — на поле боя.

Эпилог

Раненые лежали под затянутой дымкой луной, а уцелевшие, измученные до предела, спали. Ночь была теплой. Легкий западный ветерок сносил пороховую гарь, но запах крови не выветрится из земли за много недель. Во тьме сновали мародеры. Для бельгийской бедноты любой хлам представлял ценность, будь то пробитый пулей нагрудник кирасира, сломанный палаш, пара обуви, седло, штык, даже клок ткани. Они раздевали мертвых и добивали раненых из стремления завладеть их мундиром. Раненые лошади жалобно ржали, ожидая смерти на этом поле, кишащем ворами и убийцами. Несколько костров мерцали среди картин побоища. Более сорока тысяч убитых и раненых лежало в долине, а живые не в силах были пошевелиться.
Лорд Россендейл так и лежал в долине, то приходя в сознание, то теряя его. За ночь боль несколько стихла, но помутился и разум. Он бредил. По временам галлюцинации доставляли ему ощущение счастья, но вдруг по груди его засновали чьи-то руки, лорд застонал и попытался сбросить цепкие пальцы, доставившие ему такую боль. Женский голос приказал ему лежать тихо, но лорд Джон застонал — боль была нестерпимой. Женщина — селянка из Ватерлоо, пыталась вытащить из под него плащ. Ее дочь, девочка лет восьми, стояла на страже, приглядывая за часовыми, старавшимися остановить грабеж.
Лорду Джону показалось, что женщина — это Джейн. Он был слеп, и не знал, что еще ночь, ему казалось, что сейчас утро, и Джейн нашла его. Он заплакал от радости, схватив ее за руку. Женщина выругалась — она не ожидала встретить столь несговорчивую жертву. Выхватив десятидюймовый нож, которым резали свиней, крестьянка замахнулась.
— Лежи смирно! — приказала она по-французски.
— Джейн! — воскликнул он.
Испугавшись, что шум привлечет внимание часовых, женщина с силой полоснула по белевшему в темноте горлу. Брызнула кровь. Лорд Джон захрипел, разевая рот, как вынутая на берег рыба, потом стих.
Женщина взяла плащ с богато расшитыми эполетами, но оставила сорочку, так как та была слишком измазана кровью. В кармане плаща нашелся кусок грязной веревки, которым она перехватила узелок с награбленной одеждой. За южным гребнем, там, где небо затягивал дым костров победителей, заухал филин.
Личные волонтеры Принца Уэльского спали на хребте, который обороняли. Питеру д’Аламбору отняли ногу, так что еще оставалась надежда на его выздоровление. Рядовой Клейтон был убит — заколот императорским гвардейцем прямо в миг победы. Чарли Уэллер выжил, как и полковник Форд — но последнего отослали в Брюссель, и был большой вопрос, захочет ли он жить дальше. Гарри Прайс оказался старшим среди уцелевших офицеров, и Шарп назначил его майором, а Саймону Доггету пожаловал капитана, но предупредил обоих, что сутяги из Уайтхолла могут не утвердить их в новых званиях. Человек может сражаться, проливать кровь и вписывать страницу в историю Британии, но последнее слово всегда остается за сволочными толстозадыми ублюдками из Уайтхолла.
Шарп проспал около часа, потом проснулся и уселся у костра, который развел из обломков пики и спиц из разбитого колеса лафета. Рассвет наступил рано; серый свет разогнал мародеров и означал открытие пиршества чернокрылых стервятников. Было душно, день обещал стать жарким. На западе на фоне неба мерцала путаница огней прусских бивуаков. Где-то за хребтом рожок пропел побудку, другие трубачи подхватили сигнал, эхом ему отозвалось пение петухов в окрестных деревнях.
— Какие будут приказания, сэр? — глаза у Гарри Прайса были красные, словно он плакал, хотя скорее всего это было от усталости.
Шарп чувствовал себя усталым и опустошенным, ему было трудно подумать даже о простейших делах.
— Мне нужен достоверный список потерь, Гарри. Выдели сержанту Хакфилду поисковую партию: пусть соберет мушкеты и другое пригодное имущество. — Время после битвы идеально подходило для удовлетворения нужд батальона в снаряжении. — Нужна еда. Кто у нас охраняет пленных?
— Сержант Райан.
— Прикажи ему отвести ублюдков в тыл бригады. Если их не примут, пусть отпустит их на волю, забрав обувь и ремни.
— Сержантов-то не хватает, — предупредил Прайс.
— Я позабочусь об этом, — Шарп повернулся, и увидел обнаженные тела убитых, белевшие на фоне обгоревшей ржи. — И начинайте копать могилу, Гарри. Большую.
— Есть, сэр.
Солдат принес Шарпу дымящуюся кружку чая, и тот пил, задумчиво глядя на долину. Из руин Угумона и Ла-Э-Сента еще тянулся дымок. Шато выгорело полностью, только обгоревшие стропила виднелись над закопченными каменными стенами; коридоры Ла-э-Сент были забиты трупами. У подножья склона пережившая лошадь с перебитыми задними ногами жалобно ржала, зовя на помощь.
Вниз стали спускаться солдаты. Кто-то направлялся хоронить мертвых, кто-то искал добычу. Один нашел французскую ленту, привязанную к эфесу, ее блеск зачаровывал и манил. Солдат решил, что это будет хороший подарок для его девушки. Другой выудил из лужи полузасохшей крови кисточку для бритья с серебряной ручкой. Над трупами вились мухи. Пехотинец старательно собирал в колоду карты, разлетевшиеся вокруг тела убитого вольтижера. На ветру трепетали страницы запачканной кровью книги. Глухо звучали пистолетные выстрелы: люди избавляли лошадей от затянувшихся мучений. Группа кавалерийских офицеров, чьи пестрые мундиры резко выделялись на сером фоне рассвета, рысили вниз по склону вдоль цепи тел, отмечающих путь британской конницы от славы к поражению.
Из Брюсселя прибыли первые гражданские. Они оставляли экипажи у вяза, и в мертвой тишине спускались в долину, где поисковые партии собирали раненых. Вороны терзали белые тела. Какая-то женщина нашла тело мужа; ее рвало. Местный священник, спешивший оказать помощь раненым французам, беспомощно суетился на дороге, зажимая ладонями рот.
Партия Саймона Доггета вернулась в батальон с двумя кадками солонины, мешком хлеба и бочонком рома. Доггет гордо доложил Шарпу, что спер провизию у кавалерии.
— Что будет дальше? — спросил он.
Шарп не мог думать. Казалось, битва притупила все его чувства.
— Думаю, пойдем на Париж, — он не мог допустить, что Император оправится от поражения.
— На Париж? — Доггет удивился, словно не понимал до этого мига, что сотворила армия Веллингтона в этой провонявшей дымом и кровью долине. — Вы и впрямь думаете, что мы пойдем на Париж?
Шарп не ответил. Он смотрел на одинокого всадника, едущего по гребню, перескакивая через длинные темные борозды, оставленные французскими ядрами. Полковник узнал капитана Кристофера Мэнвелла, и пошел ему навстречу.
— Доброе утро, — коротко приветствовал он его.
Мэнвелл прикоснулся затянутой в перчатку рукой к шляпе.
— Доброе утро, сэр. Я искал вас, — он замялся, оглядывая людей Шарпа, перемазанных и изнуренных, неприветливо взирающих на щеголеватого кавалериста.
— Он мертв, — произнес Мэнвелл, решив не разводить далее политесы.
— Россендейл?
— Да. Убит, — при взгляде на Шарпа на лице капитана отразилось сожаление. — Полагаю, вам следовало об этом узнать, сэр.
— Почему вы так решили? — грубовато спросил Шарп.
Мэнвелл растерялся, потом пожал плечами.
— Думаю, он выдал вам расписку? Боюсь, она ничего не стоит, сэр. У него не было ни пенни собственных денег. А тут еще… — Мэнвелл замялся.
— Еще что? — рявкнул Шарп.
— Миссис Шарп, сэр, — Мэнвелл собрал все свое мужество. — Кто-то должен сказать ей.
Шарп резко рассмеялся.
— Только не я, капитан. Она — чертова потаскуха, и гори она хоть в аду, мне до нее дела нет. Прощайте, капитан.
— Прощайте, сэр, — Мэнвелл посмотрел, как удаляется Шарп, потом повернул на дорогу, туда, где — о чем Шарп не догадывался — сидела в своем экипаже Джейн. Мэнвелл вздохнул, и отправился сообщать новости, которые разорвут ее сердце.
Шарп вернулся к затухающему костру, вытащил из кармана долговую расписку и порвал ее в клочья. Все-таки найти простой способ отремонтировать крышу шато не получилось. Развеяв клочки по ветру, он повернулся к своим парням.
— Мистер Прайс!
— Сэр?
— У нас из оркестрантов остался кто живой?
— Да, сэр! Даже капельмейстер есть!
— Так заставьте ленивых ублюдков сыграть что-нибудь! Должны же мы отпраздновать эту чертову победу!
Где-то в долине рыдала женщина. Плач замирал, пока женщина переводила дух, потом возобновлялся — ведь ее муж был мертв. За линией битвы, на ферме Мон-сен-Жан, возвышалась гора ампутированных конечностей, выросшая выше компостной кучи. Бледный хирург вышел на улицу, глотнуть воздуха, а наверху, где раненые офицеры ждали спасения или смерти, метался между забытьем и сознанием д’Аламбор. Мистер Литтл, капельмейстер Личных волонтеров Принца Уэльского, выдал со своими музыкантами не слишком удачную версию «Через холмы и дальше». Знамена, которые возвратили батальону, Шарп приказал развернуть и поставить так, чтобы шелк их осенял разложенных у края могилы убитых.
У могилы плакала женщина. Она была одной из шестидесяти жен, отправившихся вместе с батальоном. Теперь она стала вдовой, но, скорее всего, не пробудет в таком состоянии даже до конца месяца, потому что у солдаток нет недостатка в поклонниках. Еще одна свежеиспеченная вдова, Салли Клейтон, сидела рядом с Чарли Уэллером, и Шарп видел, с каким трепетом юноша держит ее за руку.
— Принеси мне чашку чая, Чарли, — сказал Шарп, — и я произведу тебя в сержанты.
— Сэр? — удивился Чарли.
— Шевелись, Чарли! — Салли уже смекнула, что Шарп предлагает им жалованье сержанта. — И спасибо вам, мистер Шарп.
Шарп усмехнулся. До него донесся крик, возвещавший, что Харпер вернулся из Брюсселя. Ирландец привел с собой собаку Шарпа, и Носатый запрыгал вокруг хозяина. Солдаты смеялись. Шарп оттолкнул пса, выждал, пока Харпер вылезет из седла, потом отвел друга в сторонку.
— С ней все хорошо, — кивнул Харпер. Люсиль заплакала, когда узнала, что Шарп жив и невредим, но обещала Харперу не показывать слез. — И с мальчиком тоже.
— Спасибо, что сделал это для меня.
Харпер хмыкнул. Он уехал в Брюссель еще до рассвета, и теперь впервые мог оглядеть поле боя при свете дня. Лицо его не выражало ужаса. Как и Шарп, он видел подобную картину сотни раз. Они были солдатами, им постоянно приходилось переживать ужас, и поэтому они лучше прочих понимали, что такое ужас. Они были солдатами, и им, как чистильщикам нужников в Лондоне или сиделкам, ухаживающим за заразными больными в богоугодных заведениях, приходилось делать работу, которую более «утонченные» мужчины и женщины считали неподобающей для себя. Они были солдатами, а значит — грязной пеной земли до тех пор, пока тиран угрожал Британии, и вдруг превратились в одетых в красные мундиры героев и чертовски хороших парней.
— Сохрани Господь Ирландию, но мы тут проделали чертовски славную работенку, — произнес Харпер, оглядывая долину.
Шарп молчал. Он смотрел за поле боя, туда, где солнце освещало нетронутые огнем деревья, и где летний воздух был чист и прозрачен. Безоблачное небо обещало прекрасный день для сенокоса, или для влюбленных, которые станут бродить по тенистым лесами и отдыхать среди зеленых кущ на берегу потока. Наступал прекрасный летний день на границе с Францией, и на свете царил мир.

Историческая справка

Воистину все висело на волоске: «никогда ранее не видел, чтобы все висело на столько на волоске», — признался герцог Веллингтон на следующий день после битвы, а Наполеон еще заметил: «всего лишь наступали, как всегда, в колоннах, и как всегда, были отброшены».
Возможно, сам герцог счел бы это достаточным для отчета о битве при Ватерлоо, поскольку славился краткостью своих посланий и нелюбовью к писателям. Писатели, как признался он на склоне лет, раздражали его. Одному из них, обратившемуся к герцогу за помощью в деле написания книги о битве, тот резко посоветовал бросить это дело: «вы должны понимать, что никогда не сможете написать достойный труд». Другому, столь же окрыленному писаке, Веллингтон обескураживающее заявил, что историю битвы можно пытаться описать не с большим успехом, чем историю танца.
И все-таки многие пренебрегли советом герцога, и должен признаться, что я весьма обязан тем, чье безрассудство создало обширную библиографию Ватерлоо. Книг слишком много, чтобы перечислять их здесь, но я не прощу себе, если не упомяну две. Даже герцог не остался бы, скорее всего, недоволен трудом Джека Уэллера «Веллингтон при Ватерлоо», третьим томом впечатляющей трилогии о военной карьере полководца. Если мне встречалось противоречие в источниках, и я чувствовал невозможность прояснить его своими силами, то я полагался на интерпретацию Джека Уэллера, и, уверен, не ошибся.
Я содрогаюсь, представив себе картину, как герцог узнает, что о его сражении написала книгу женщина, но в моем понимании лучшим отчетом о Ватерлоо является тот, что содержится в монографии Элизабет Лонгфорд «Веллингтон: годы меча». Я использовал леди Лонгфорд как источник для прямых цитат герцога, и во многих других случаях, и сомневаюсь, что если кто-то еще станет писать о Веллингтоне при Ватерлоо, то сможет обойтись без этой удивительной книги.
О битве сохранились сотни отчетов того времени, но все же существуют противоречия. Даже во время самой битвы люди не всегда видели на деле то, что они, как казалось, видят. Вот почему в английской армии существует полк под названием Гвардейский Гренадерский. Речь идет о полке, разбившем большую колонну Императорской Гвардии, его солдаты были уверены, что побили гренадеров Гвардии, и в честь этой победы взяли себе имя противника. В реальности им пришлось столкнуться со стрелками Гвардии, но теперь уже немного поздно вносить коррективы.
Существуют и другие загадки. Верно ли, что Принц Оранский действительно трижды подставлял линию пехоты атакам кавалерии? Я убежден, что да, хотя есть мнение, что его нельзя винить в резне у Катр-Бра. Также нет единодушия в том, что же на самом деле происходило перед фронтом меньшей из колонн Гвардии. Бесспорно, что часть «красномундирников» обратилась в бегство, но нет даже двух свидетельств, сходящихся в том, как удалось их развернуть и разбить Гвардию, также как нет единодушных свидетельств о том, сколько раз французская кавалерия атаковала каре. Пережившие эти атаки солдаты дают цифры, колеблющиеся от шести до двадцати шести. Один французский офицер поведал историкам захватывающее дух воспоминание о прорыве одного из британских каре, как они бросались на него, пока не осталась только груда облаченных в красное тел. Но как бы ни был интересен этот рассказ, он не подтверждается ни единым документом.
Больше свидетельств имеется в пользу истории о самом толстом офицере в прусской армии, которому доверили новости о вторжении французов, так же печальной истиной является и то, что генерал Дорнберг перехватил донесение, адресованное Веллингтону и отказался передать его, под тем предлогом, что оно кажется ему недостоверным. Вот почему Наполеон сумел одурачить Веллингтона; концентрация войск и скорость, с какой армии Императора удалось пересечь голландскую границу, являются одним из величайших примеров военного искусства.
Так кто же тогда выиграл битву при Ватерлоо? Или кто проиграл ее? Эти вопросы еще дискутируются. Принц Оранский, отправляя в ночь после сражения письмо своим родителям, не питал никаких сомнений: «Дражайшие мои родители! Сегодня мы имели славное дело с Наполеоном, и именно мои войска вынесли главную тяжесть битвы, и именно им мы обязаны победой». Потом он заявляет, что настоящими победителями были пруссаки, подливая тем самым масла в огонь спора между сторонниками Веллингтона и Блюхера. Истина очень проста: Веллингтон не дал бы битвы при Ватерлоо, не будь он уверен, что пруссаки идут ему на помощь, а пруссаки, даже если отбросить Гнейзенау, не пошли бы, не будь они уверены, что Веллингтон станет держаться до последнего. Проще говоря, это была победа союзников, и совет Блюхера назвать битву в честь Ла-Бель-Альянс (прекрасный союз в переводе с французского) было бы более уместно, но Веллингтон настоял на своем просто потому, что провел в Ватерлоо ночь накануне и после сражения.
По иронии судьбы, именно необоснованное недоверие Гнейзенау к Веллингтону сделало победу полной. Если бы пруссаки прибыли на поле битвы сразу после полудня, как и ожидалось, Наполеон, без сомнения, отошел бы после ожесточенного арьергардного боя. Его армия сохранилась бы, чтобы продолжать военные действия под прикрытием линии крепостей, поджидавших союзников на французской границе. Случилось же так, что к вечеру Ватерлоо армия Императора была настолько потрепана и увязла в битве, что когда прибыли пруссаки, вывести ее из боя не было никакой возможности, солдаты Наполеона потерпели решительное поражение, столь решительное, что мораль крепостных гарнизонов и солдат во всей Франции рухнула, едва те узнали новость.
Если продолжается бессмысленный спор о том, кто больше — Веллингтон или Блюхер — вложил в победу, то еще больше дискуссий идет о роли генералов Императора. Французские отчеты о битве изображают Ватерлоо как славную победу французского оружия, лишь в последнюю минуту обратившуюся трагическим поражением. Как уверенно сообщает один французский историк, худшим генералом выказал себя Веллингтон, это утверждение подкрепляется внушительным перечнем ошибок английского полководца. Все это должно подтвердить идею о превосходстве Наполеона. На это мы можем ответить одним словом, тем самым, которым воспользовался генерал Камбронн, когда в конце битвы от его гвардейских частей потребовали капитуляции: «Merde». Воспитанные французские историки, правда, настаивают, что он сказал: «Старая Гвардия умирает, но не сдается», но эта красивая фраза является измышлением одного газетчика, и обе версии не берут в расчет тот факт, что Камбронн все-таки сдался. Те же самые историки, которые низводят Веллингтона, первыми бросаются в бой, оправдывая Императора: у него-де был геморрой или другое расстройство здоровья, помешавшее ему якобы быть в тот день в форме. Тогда удивительно, почему он вообще решил дать сражение в тот день? Наполеон решил, и проиграл, и потратил следующие — и последние — шесть лет жизни, создавая легенду о своей славе, до сих пор живущую во Франции.
Нигде за пределами Франции эта легенда так не утвердилась, как в самом Ватерлоо. Поле боя служит внушительным монументом Наполеону и его армии, и несведущего посетителя не за что будет винить, если он подумает, что оказался на месте величайшего триумфа французов. И все-таки это поле заслуживает, чтобы его посетили. К сожалению, больше всего изменений претерпела та часть, где располагался правый фланг британцев, тот гребень, где пал цвет французской кавалерии и была разбита Гвардия. Голландцы сняли четыре-пять футов грунта с гребня, чтобы соорудить величественный монумент в виде льва, господствующий над полем. Опять merde.  Как бы то ни было, гребень сохранился, хотя он и не столь высок, как в 1815 году, и осчастливлен наличием автостоянки, кафе, музеев и лавок, торгующих всячеством вульгарных, помпезных и недостоверных сувениров. Заслуживающей внимание покупкой является превосходный англоязычный путеводитель Дэвида Ховарта по полю боя. Ла-Бель-Альянс теперь стал дискотекой. Ла-Э-Сент закрыта для посещений, но если вы сумеете вырваться из толчеи, снующей по полю, то можете подойти к воротам и заглянуть во двор. Угумон, все еще со следами разрушений, более гостеприимен и более заслуживает посещения: на него направлен указатель с надписью «Гумон», и вы можете пройти внутрь через ворота, которые полковник Макдоннел запер за ворвавшимися внутрь французами, каковой поступок Веллингтон охарактеризовал как самый героический за время битвы.
В городке Ватрелоо, в том доме, где герцог ночевал до и после битвы располагается музей, а в церкви напротив есть несколько прекрасных памятников. Также заслуживает посещения Катр-Бра. Хотя лес, в котором располагались саксен-веймарцы, давно исчез, само поле почти не изменилось, и его легко разыскать, двигаясь к югу от Ватерлоо.
Кампания породила множество героев. Среди самых знаменитых — полковник Макдоннел, затворивший ворота Угумона и его непосредственный противник, могучий лейтенант Легро, орудовавший во время штурма шато топором. Не забыт подвиг прапорщика Кристи, оборонявшего знамя при Катр-Бра, и леденящий душу рассказ сержанта Эварта о том, как он захватил Орла во время атаки британской кавалерии.
Маршал Ней, последняя лошадь под которым была убита во время атаки Императорской Гвардии, в ярости сломал шпагу, стараясь повернуть бегущих французов. Ней, воистину храбрый человек, выжил лишь для того, чтобы пойти на казнь при восстановленном Людовике XVIII, не внявшим просьбе Веллингтона о снисхождении. Есть легенда, что рыжий маршал сумел избежать смерти и прожил остаток жизни в безвестности в Южной Каролине. Был бы рад, если это правда.
Война не закончилась победой при Ватерлоо, но прочее можно не брать в расчет. Гнейзенау, при всей его тупости, выказанной в день битвы, той короткой ночью сумел великолепно организовать преследование, положив конец надеждам французов на воссоздание армии. Армии союзников пересекли затем границу, и четвертого июля Париж пал. Наполеон покинул Францию одиннадцатью днями позже, чтобы вернуться назад в 1840 году в виде священных останков.
Девятнадцатый век не знал сравнимого по масштабам кровопускания до американской Гражданской войны. Геттисберг был битвой столь же ужасной, как Ватерлоо, с сопоставимым числом участников и количеством потерь. Обе битвы решали важнейшие вопросы, но ценой невероятно страшной. Что делает Ватерлоо столь ужасным, так это малый размер пространства, на котором сошлось столько людей и смертоносных орудий. В наши дни, стоя на месте, где рос вяз (остатки его пошли на мебель), вы можете окинуть взором практически все поле боя. Каждый третий из тех, кто сошелся в битве, был убит или ранен. Не удивительно, что Веллингтон после молился, чтобы это сражение оказалось последним в его карьере.
Не все английские или французские солдаты приняли участие в битве при Ватерлоо. Наполеон отрядил целый корпус преследовать пруссаков, корпус этот пошел не той дорогой и в результате не участвовал в сражении. Его присутствие на поле боя, безусловно, сыграло бы важную роль, но ее сыграло бы и присутствие семнадцати тысяч отборных пехотинцев, которых Веллингтон отослал для охраны предполагаемой линии отступления. Конечно, если бы французы победили при Катр-Бра, битва при Ватерлоо не состоялась. Удивительно, как один из французских корпусов затратил целый день, метаясь между Линьи и Катр-Бра. Едва он подошел к Катр-Бра, поступил приказ вернуться к Линьи, а когда он был готов вступить в бой при Линьи, был дан приказ двигаться назад, к Катр-Бра. Если бы тот корпус был брошен в бой против армии Веллингтона, то нам бы, без сомнения, не пришлось без конца выслушивать все последние сто семьдесят пять лет рассказ про геморрой у Императора.
Но был ли у Наполеона геморрой или нет, долгий период революционных и имперских войн в Европе закончился. Для британских ветеранов войны на Полуострове он означал долгий путь от Португалии до Бельгии, и в конце концов, до Парижа, и Шарп с Харпером проделали его весь, без остатка. Быть может, им еще придется выступить в поход, но где и когда — не знают ни они, ни я.